Кэти Ди – Мята и краски (страница 10)

Когда она, не раздумывая, опустилась на колени прямо под ледяные струи воды и прильнула к самому сокровенному, я едва не снес стенку душевой, пытаясь удержаться на ногах. Тело прошибло мощнейшим разрядом тока; каждая мышца натянулась до предела, а по коже пробежала волна колючих мурашек от её бесстыдных и в то же время невероятно умелых ласк. Она не отводила взгляда, смотрела мне прямо в глаза, и в этом затуманенном взоре было столько первобытного вызова, что мне казалось — она видит не просто мое лицо, а проникает в саму душу, вычерпывая её до самого дна.

Позже, в полумраке спальни, наши тела превратились в единый, пульсирующий механизм страсти. Я ласкал её с одержимостью безумца, покрывая каждый сантиметр её кожи жадными поцелуями. Мои губы и язык изучали её самую нежную глубину, втягивая в себя её влажные стоны и чувствуя, как она содрогается под моими пальцами. Каждое её движение, каждое судорожное сжатие бедер вокруг моей головы сводило с ума, заставляя забыть о реальности. Мы брали друг друга снова и снова, не спрашивая имен, растворяясь в этом исступленном ритме.

Она была невероятно податлива, горячая и гибкая в моих руках, откликаясь на каждое движение с пугающей и манящей жадностью. Я входил в неё снова и снова, заполняя собой до самого предела, чувствуя, как она буквально поглощает меня, становясь со мной единым целым. Каждый толчок отзывался в ней глубоким вздохом, а её губы обжигали мою шею и плечи лихорадочными поцелуями, оставляя невидимые клейма страсти.

Её стоны заполняли всю квартиру, отражаясь от стен и выбивая из головы последние крупицы здравого смысла. Я тонул в этом черном водопаде её волос, которые разметались по моим подушкам шелковой сетью, и сходил с ума от контраста её бледной кожи. Ей было хорошо, нам обоим было запредельно хорошо — в этом ритме, в этом жаре, в этой абсолютной честности тел. В ту ночь я больше всего на свете не хотел, чтобы рассвет когда-либо наступил, желая навсегда остаться в этом коконе из наслаждения и её запаха.

Однако рассвет принес с собой болезненное пробуждение. Стоило открыть глаза, как стало ясно — место рядом пустует. Постель была холодной, тишина в комнате казалась неестественной. Она исчезла так же внезапно и бесшумно, как и ворвалась в эту жизнь накануне.

На прикроватной тумбочке не было ни записки, ни какой-либо другой зацепки. Комната выглядела нетронутой, если не считать смятых простыней, хранивших тепло недавнего присутствия, и едва уловимого, тающего в воздухе аромата её парфюма.

Этот тонкий шлейф цветов и мускуса был единственным доказательством того, что всё произошедшее не было наваждением или сном. Ночь, обещавшая стать началом чего-то большего, закончилась абсолютной неизвестностью, оставив после себя лишь горькое послевкусие тайны.

глава 4 «Анатомия протеста»

Проспать самое важное занятие в году? О да, это в моем стиле. Видимо, вселенная решила, что вчерашнего стресса мне было мало. Все те несчастные четыре часа, что я урвала у ночи, мне снился этот проклятый феникс — я раз за разом вбивала чернила в его спину, но рисунок всё не кончался, а кожа под моими пальцами становилась всё горячее.

Будильник я просто не услышала. Вскочила, когда солнце уже вовсю издевательски заливало комнату светом. На сборы ушло рекордно мало времени: лосины, первая попавшаяся майка и джемпер сверху. Шлем под мышку — и в путь. На завтрак не было даже секунды. По дороге чуть не отправила на тот свет черного кота, который решил, что середина проезжей части — идеальное место для солнечных ванн. Едва успела увернуться, мысленно пообещав себе больше никогда не ложиться спать.

В аудиторию я не вошла — я туда буквально влетела, едва не вынеся массивную дверь плечом. Запыхавшаяся, с растрепанными после шлема волосами и безумным взглядом.

Марк Владимирович даже не вздрогнул. Он медленно отложил в сторону какой-то эскиз и плавно вздернул одну бровь, глядя на мое «триумфальное» появление.

— Ардова, — его голос в пустой мастерской прозвучал пугающе спокойно и глубоко. — Девять тридцать две. Я уже начал гадать, что именно вас задержало.

Он стоял у окна, залитый светом, и его белая рубашка казалась ослепительной. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь — и мой недосып, и мой страх, и, возможно, те самые лозы роз, что скрывались под рукавом джемпера.

— Простите, — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеное сердцебиение. — Пробки. И кот.

— Кот? — Марк едва заметно усмехнулся, и в его глазах промелькнула опасная искра. — При чем тут животное? Он что, прилег вам на ухо, чтобы вы не услышали будильник? — в его голосе сквозила ледяная ирония.

— Нет, — я с глухим стуком опустила шлем на парту.

Пальцы привычным, заученным до автоматизма движением собрали растрепанные волосы в тугой узел, и я вонзила в него карандаш вместо шпильки.

— Этот негодяй просто развалился посреди проезжей части, решив поймать немного солнца. Я едва не превратила его в кровавое пятно на асфальте — пришлось тормозить так, что дух вон. А будильник я его даже не заводила. Слишком поздно закончила работу вчера, было не до того.

— Что ж, допустим. На первый раз я проявлю снисходительность, — его голос прозвучал как сухой щелчок хлыста. — Но имейте в виду: в следующий раз я просто выставлю вас за дверь с неудом в журнале.

Я лишь безразлично пожала плечами, хотя внутри всё скрутило от раздражения — этот напыщенный индюк начинал бесить меня до зубного скрежета. Марк властным жестом пододвинул стул к своему столу, приглашая сесть в опасной близости от него. Когда я неохотно опустилась рядом, он пододвинул мой вчерашний набросок.

— Я вижу в вашем «шедевре» слишком много граней и переплетенных узоров, Ардова. Почему вы не смогли остановиться на чём-то одном? — Его палец медленно обвел контур на бумаге, почти касаясь моих пальцев. — И как вам пришло в голову вписать детальную анатомию мужской спины в этот хаос из цветов и линий?

— Разве в искусстве есть запреты? — я вызывающе наклонила голову, поймав его тяжелый взгляд. — По-моему, выглядит лаконично. А вы, я смотрю, фанат минимализма? Предпочитаете, когда всё однозначно и одиночно?

— Предпочитаю, когда неналяписто, — отрезал он, и в этом коротком слове я почувствовала всю тяжесть его контроля.

Я до белизны в костяшках сжала кулаки на коленях, стараясь сдержать рвущийся наружу гнев. Да что он о себе возомнил? Мои работы всегда приводили преподавателей в восторг, я три года была фавориткой на всех конкурсах и пачками собирала дипломы. В тату-салон не берут за красивые глаза — там нужны твердая рука и безупречный вкус, который у меня точно есть. Но я заставила себя проглотить колкость. Пусть думает что хочет.

— И что вы от меня хотите? — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Будете переучивать меня рисовать «что-то одно»? Стирать мою индивидуальность, пока она не впишется в ваш идеальный минимализм?

Марк медленно сократил расстояние между нами, облокотившись на стол. Теперь я чувствовала жар его тела.

— Я не собираюсь стирать вашу индивидуальность, Кира, — его голос стал опасно тихим, почти интимным. — Я хочу, чтобы вы научились отделять главное от второстепенного.

— Здесь всё главное! — я резко поднялась с места, едва не опрокинув стул, и с силой ткнула пальцем в свой набросок. — Вы просили изобразить душу? Я её изобразила. У кого-то она в спорте, у кого-то в коллекционировании тарелочек, а моя — вот в этом хаосе. Музыка, цветы, моя работа и...

Я сделала паузу, вызывающе глядя на его широкие плечи, скрытые под дорогой тканью.

— ...и анатомия. Я, знаете ли, обожаю рисовать человеческое тело. В изгибе мышц и рельефе позвоночника есть особый шарм, который вам, как минималисту, видимо, не понять. Если ваша цель — вырезать из моей души «лишние» куски, чтобы я вписалась в ваши рамки, то вам не место в этой Академии. Преподаватель должен учить летать, а не подрезать крылья, заявляя, что граничить в чем-то одном — это норма. Это преступление против искусства!

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё дрожит от праведного гнева.

— Или вы хотите, чтобы я выдала вам «Черный квадрат» Малевича и мы разошлись? Пожалуй, ставьте свой «неуд». У меня нет ни малейшего желания сегодня с вами заниматься.

— Вы слишком эмоциональны, Кира, — проговорил он неожиданно тихо, и в его голосе вместо стали прорезалась какая-то странная, почти интимная хрипотца. — В душе может быть сколько угодно хаоса, но здесь — учебный процесс. Преподаватель, а уж тем более новый человек, не обязан знать ваши скрытые мотивы. Как я должен понять, что за этим нагромождением линий стоит любовь к музыке или анатомии, а не банальное желание заполнить пустоту листа, потому что вам нечего сказать?

Его слова ударили по самолюбию сильнее, чем открытая критика. Я сделала резкий шаг вперед, сокращая расстояние до опасного предела. Теперь я чувствовала жар, исходящий от его тела, и видела собственное отражение в его расширенных зрачках.

— Мне наплевать, что вы там понимаете, а что нет, — я вздернула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Если вы ждете, что я буду вздыхать перед вами и заглядывать в рот, как остальные дурочки в этой Академии, то окститесь. Моя работа перед вами. Это моё видение и моё творчество. Не нравится? Ставьте свою оценку и я пошла. Мне есть на что тратить время, кроме ваших лекций по «правильному» искусству.