Кэти Ди – Аккорд на двоих (страница 6)

— «A symphony in heart, a fire in the veins,» — его голос, низкий и чуть вибрирующий, разрезал тишину зала.

«That sweeps away the city’s dusty chains.

Life is a secret, a code to be read,

Where in others’ songs my motive is spread.

Freedom is diving into backstage grace,

Where you win the war in your own hidden space.»

Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

— Он чертовски хорош, Миа, — выдохнул Коул, и я видела, как он подался вперед, завороженный сценой. — Слышишь, как он ведет бас? Он не просто попадает в ритм, он создает пульс, он заставляет эту комнату дышать.

Я молчала, боясь издать хотя бы звук, боясь, что мой голос разрушит то хрупкое марево, которое этот парень из Лутона соткал из моих же нот. Мой взгляд был намертво прикован к его рукам. Те самые пальцы с «грязными ногтями», о которых шептались в коридоре, сейчас творили магию. Та самая высокая нота в финале... Мой личный вызов. Я считала её невозможной для живого исполнения, чистым студийным трюком. Она зависла в воздухе, тонкая и острая, как лезвие конька на льду... и... сорвалась.

Итан внезапно вскинул голову. Одинокий луч прожектора ударил ему в лицо, и на мгновение мне показалось, что он видит меня сквозь черную пустоту зала. Видит мой страх, моё разочарование, мой секрет. Но звук получился слабым, сухим дребезжанием, и в этой фальши в одну секунду захлебнулась вся магия.

Зал погрузился в тишину, которая была громче любого крика. Итан замер, его плечи тяжело вздымались под бесформенным худи, руки бессильно опустились.

— Ладно, братан, — Коул первым нарушил это оцепенение, его голос прозвучал буднично и жестоко. — Подучишься, получится в следующий раз. Но не у нас. Извини, график плотный, кандидатов — толпа.

Итан тяжело, почти неслышно выдохнул. В том, как он медленно поднимался и зачехлял гитару, не было ни капли злости или обиды — только смертельная, выжигающая усталость человека, который поставил на этот кон последнюю фишку и проиграл.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не глядя на него, я скрытно пихнула Коула локтем в бок и подтолкнула к нему бланк, на котором уже стояла жирная галочка. Коул вскинул бровь, на мгновение встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул.

— Ждем в понедельник после обеда, кабинет сто семь, — сухо бросил он.

— Значит... берете? — голос Итана прозвучал хрипло, надтреснуто, будто он только что сорвал связки в безмолвном крике.

— Да, берем. Но учти: больше мы таких промахов не потерпим. У тебя есть неделя, чтобы превратить свои пальцы в идеальный резонатор.

Итан на секунду замер, словно из легких вышибли весь воздух. Я успела поймать этот короткий миг: по его лицу полоснула тень чистоного, почти детского облегчения. Но уже через мгновение он снова нацепил свою броню, пряча всё настоящее за этой привычной, до чертиков раздражающей ухмылкой.

— В два часа, Браун. Без опозданий, — отрезал Коул, обрывая этот затянувшийся, искрящийся зрительный контакт. — Следующий!

Оставшееся время превратилось в какой-то сюрреалистичный парад посредственности. Я на автопилоте слушала фальшивые завывания первокурсниц, смотрела на нелепые «танцы с бубнами» и прочий мусор, который здесь каждый второй привык называть искусством. Но мой мозг просто отказывался это переваривать.

Я всё еще была там, внутри той самой песни. Мой первенец. Самая первая строчка, которую я когда-то решилась выплеснуть из себя. Песня, которая сто лет назад исчезла из всех ротаций и чартов, став просто строчкой в архиве. Я и сама почти забыла, как она звучит вживую, без фильтров и плагинов. А в его исполнении, в этом низком мужском голосе, она внезапно обрела какой-то новый, пугающий объем. Она перестала быть файлом в ноутбуке. Она стала… живой.

«Черт бы тебя побрал, Итан Браун. Из тысячи треков в сети ты выкопал именно этот. И надо же было тебе спеть его так, будто ты не просто выучил слова, а прочитал мои чертовы мысли».

— Ладно, на сегодня всё! — я резко хлопнула ладонью по столу, безжалостно обрывая очередного претендента на полуслове. — Всем спасибо, свободны. Те, кого мы отметили, ждём в понедельник в сто седьмом кабинете ровно в четырнадцать ноль-ноль. Остальным — прощайте.

Я вскочила с кресла, стараясь не смотреть в сторону кулис, где скрылся Итан. Мне нужно было срочно уйти отсюда, пока Коул не начал задавать лишние вопросы о том, почему у меня так дрожат пальцы, когда я закрываю планшет.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Я сидела в своем убежище — крошечном кабинете для прослушиваний, спрятанном в бетонном лабиринте колледжа. Здесь, зажатая между звукопоглощающими панелями и мягким неоновым свечением, я чувствовала себя в безопасности от внешнего мира. Пальцы сами собой перебирали клавиши синтезатора, по кругу проигрывая те самые такты. Ту самую песню, которую Итан Браун вытащил из пыльных подвалов моего прошлого и швырнул мне прямо в лицо, не моргнув глазом.

Я заперлась в кабине записи, отрезав себя от мира тяжелой герметичной дверью. В руках — бас-гитара, тяжелая и холодная, совсем не похожая на податливые клавиши моего «Стейнвея». Я перекинула ремень через плечо и коснулась струн.

Пальцы сами собой начали выстукивать ту самую мелодию. Тот самый ритм, который притащил с собой Итан. Я закрыла глаза, пытаясь воспроизвести его подачу — ту грязную, честную пульсацию, которая заставила вибрировать воздух в актовом зале. Но под моими руками бас звучал слишком правильно. Слишком... академично.

Я ударила по струне «ми», чувствуя, как низкая частота бьет в грудную клетку. Раз, два, три... Я снова и снова прогоняла басовую линию Ghost Note.

В наушниках шелестел пустой трек, а я продолжала терзать струны, пока на подушечках пальцев не появилось знакомое жжение. Это была не просто репетиция. Это была попытка взломать свой же код. Попытка доказать самой себе, что я всё еще хозяйка этой музыки, а не просто случайный зритель, подсмотревший, как кто-то другой проживает мою жизнь.

Резкий щелчок дверного замка заставил меня вздрогнуть всем телом.

— Напугал! — я дернулась, и под рукой взорвался случайный, режущий диссонанс. — Какого черта без стука, Коул?

— Извини, босс, не хотел ломать твой творческий экстаз, — он лениво прислонился к косяку, поигрывая связкой ключей. — Я в зале всё свернул, аппаратуру зачехлил. Можно выдыхать. Тебя подбросить? Мой байк сегодня настроен на рекорды.

— Нет, спасибо. Я сама, — я качнула головой, не оборачиваясь, гипнотизируя мигающие индикаторы пульта. Мне нужно было побыть одной, чтобы уложить этот вечер в голове.

— Ну, как знаешь. Смотри не превратись тут в привидение, а то охранники перепугаются, — он усмехнулся и оттолкнулся от двери. — Тогда до завтра.

— Пока, — я коротко махнула рукой, слушая, как его шаги вязнут в тишине пустого коридора.

И вот я осталась одна. Взгляд упал на часы, и внутри всё похолодело — стрелки неумолимо ползли к полуночи. Черт. Отец будет в ярости. В его безупречном мире дисциплина стоит выше любого вдохновения, а опоздание на пять минут — это государственная измена, за которой следует допрос с пристрастием.

Я одним движением вырубила питание. Кабинет мгновенно ослеп и погрузился в серую, давящую тишину. Схватив сумку, я почти бегом рванула к выходу, лихорадочно перебирая в уме варианты лжи. Какую сказку мне придется скормить ему на этот раз, чтобы оправдать этот вечер? Шопен не терпит суеты, папа? Или репетиция «Beyond Rules» затянулась из-за проблем с акустикой? Каждая ложь ложилась на плечи новым грузом, но правда была еще опаснее.

Глава 3

Итан

В Лутоне ты быстро понимаешь одну вещь: если хочешь чего-то добиться, вставай пораньше и вкалывай до темноты. Нью-Йорк мало чем отличается, разве что здания повыше да гонору у местных побольше. Я смотрю на этих холеных студентов в музыкальном колледже и чувствую себя чужаком. У них в карманах безлимитный кредит, у меня — пустота и упрямство. Легкие пути — это для тех, кому есть что терять, или для тех, у кого за спиной стоит армия нянек с чековыми книжками. Я не из их числа. Пока Миа Роудс задыхается в своей «золотой клетке», измеряя жизнь стоимостью дизайнерских туфель и фальшивыми улыбками на приемах, я выбираю другой маршрут. Моя дорога ведет туда, где воздух пропитан едким запахом пережаренного бензина, дешевого табака и старого, уставшего железа.

Скомканный листок с объявлением о поиске механика в моем кармане — это не просто шанс подзаработать. Это мой единственный входной билет в этот гребаный город, который не принимает чужаков без боя. Моя жизнь никогда не звучала как стройная симфония; в ней нет места скрипкам и высокопарным нотам. Мой ритм — это тяжелый грохот заводских станков, скрежет металла о металл и мат работяг в третью смену. Я привык, что единственная опора в этом мире — это мои собственные руки, покрытые шрамами и въевшимся мазутом.

Две пересадки на автобусах, три часа в душном лабиринте незнакомых улиц — и вот я здесь. В кармане почти пусто: те крохи, что удалось сэкономить, тают быстрее, чем надежды на легкую жизнь в этом городе. В Нью-Йорке даже воздух стоит денег.