Кэти Ди – Аккорд на двоих (страница 4)

В центре этого хай-тек королевства возвышается массивный стол, заваленный проводами, с парой огромных мониторов и микшерным пультом, чьи индикаторы подмигивают мне уютным зеленым светом. Слева — синтезатор, вечно погребенный под слоями черновиков, справа — на стене, как распятое божество, висит старая электрогитара с потертым до дерева грифом. Полки ломятся не от туфель, а от сотен пластинок: от пыльного джаза до лязгающего индастриала. И, конечно, мониторы — колонки, способные выдать такой звук, от которого ребра начинают вибрировать в такт басу. Единственное напоминание о том, что здесь живет девятнадцатилетняя девчонка — огромная кровать под черным балдахином, где я ночами напролет пропадаю в ноутбуке, собирая треки для «Ghost Note».

— Миа, ты готова? — голос отца за дверью прорезал тишину как скальпель. — Машина подана. И не забудь партитуры Моцарта. Сегодня важный прогон.

Я вздрогнула, сердце на секунду пропустило удар. Быстрым движением захлопнула крышку ноутбука, пряча свою настоящую жизнь. Отец ненавидел эту комнату. Для него это было «электронное кладбище», пустая трата времени. Он вбивал мне в голову, что я обязана стать величайшей пианисткой эпохи, а не «тыкать в кнопки», как он выражался.

Я натянула безупречный пиджак поверх майки — фасад для мира классики. Схватила папку с Моцартом, засунула её в сумку к конькам и вышла на свет.

Спустя час я уже сидела в «Мерседесе», разглядывая через тонированное стекло серые вены Нью-Йорка. Сумка с коньками привычно и больно давила на плечо — мой билет на свободу, ведь через час после нудной лекции я сбегу на лед, туда, где нет фамилий и ожиданий.

Я только поправила воротник, как телефон в кармане взорвался резкой вибрацией. Я украдкой вытянула его, косясь на отца — он был слишком занят графиками в своем планшете, чтобы заметить мое волнение. Экран светился коротким сообщением, от которого пальцы предательски дрогнули.

Экран вспыхнул сообщением от Коула — моего "соучастника" и помощника группы «Beyond Rules». Пожалуй, он и Ноа, были единственными в этом стеклянном замке, кто знал, что моё «электронное кладбище» на самом деле живее всей этой антикварной роскоши.

✉︎ Коул: Эй, Миа, не забудь: сегодня в 9 у нас смотр в актовом зале. Народу тьма, целая толпа записалась на пробы. Напиши, как только вырвешься из-под опеки. Ждём только тебя.

Я мгновенно заблокировала телефон, чувствуя, как внутри тугой узел предвкушения стягивается еще сильнее. Официально «Beyond Rules» были моим детищем, моим идеальным прикрытием. Весь колледж видел в этом престижный проект, а я видела в нем свой единственный щит. Под предлогом бесконечных репетиций, поездок за грантами и статусных выступлений я буквально выгрызала у отца те крупицы свободы, которые он милостиво мне оставлял.

— Кто это пишет? — голос отца прозвучал сухо и бесстрастно. Он даже не поднял взгляда от планшета, где бесконечными змеями ползли биржевые сводки.

— Коул. Напоминает, что сегодня в девять у нас прослушивание, — я заставила свой голос звучать максимально ровно, почти скучающе. — Сам понимаешь, группа колледжа должна процветать, чтобы поддерживать репутацию. У нас был уговор, папа. Я покорно выполняю все твои «хотелки» с классикой и Шопеном, а ты не лезешь в дела группы. Это всего лишь этап учёбы. Получу диплом — и эта игрушка останется в прошлом.

Джереми Роудс на секунду замер. Я видела, как между его бровей пролегла та самая глубокая складка — признак того, что он ненавидит идти на уступки. Но этот компромисс был единственной нитью, удерживающей меня в его идеальном, выверенном до миллиметра сценарии. Наконец, он коротко, почти по-военному, кивнул.

— Хорошо. Но не вздумай задерживаться на этих пробах, — голос отца полоснул по нервам, холодный и острый. — Через неделю начало семестра, и я жду, что в этот раз ты покажешь себя не только как лидер своего сомнительного ансамбля, но и как достойная наследница фамилии. Твои успехи в консерватории должны быть безупречными. Никаких помарок, Миа. Ни одной.

— Конечно, отец, — отозвалась я, мертвой хваткой вцепившись в ручку сумки. Я смотрела в окно на проносящийся мимо Нью-Йорк, только чтобы он не заметил лихорадочного блеска в моих глазах. Чтобы не считал правду раньше времени.

— И ещё, — добавил он, не отрываясь от графиков на планшете, словно бросал мне кость. — Семья Митчеллов устраивает прием, и я принял приглашение. Тебе будет полезно увидеться с Боди. Сама понимаешь, из какого он круга. Хоть он и не музыкант, но его статус... это весомый аргумент.

Я почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.— Он вчера заезжал за мной в колледж, папа. К чему такие частые встречи? Я и так вижусь с ним, хожу на эти бесконечные свидания уже несколько месяцев.

Боди. Идеальный фасад, правильные манеры и полное отсутствие души. Он был частью того «мраморного» мира, от которого мне хотелось бежать, сверкая пятками. Для отца он был «удачным вложением», для меня — очередным надсмотрщиком, который даже не скрывал, что считает меня своим законным трофеем.

— Репутация не строится на редких визитах, Миа, — отрезал отец, ставя точку в разговоре. — Будь готова завтра к восьми.

Нью-Йорк за тонированным стеклом превращался в серую кашу из дождя и бетона. Я видела в отражении свою маску — безупречную, холодную, привычную. Отец был уверен, что группа для меня — просто временный каприз, затянувшаяся детская шалость. Он и представить не мог, что «Beyond Rules» — это и есть моё настоящее сердцебиение, которое он так старательно пытался заглушить классическими партитурами.

Я снова вытянула телефон и быстро, почти не глядя на клавиатуру, набрала ответ Коулу:

✉︎ Миа: «Сначала каток, Коул. Буду в 9. Возможно, чуть позже. Начинайте прослушивание без меня».

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Стены Большого зала филармонии взирали на меня с немым, вековым укором. Величественные дубовые панели за десятилетия пропитались безупречностью Баха и надрывным трагизмом Шопена, став чем-то вроде святилища. Здесь, в самом сердце Нью-Йорка, музыка давно перестала быть искусством — она превратилась в суровую религию, а мой отец — в её главного инквизитора. Воздух в зале был густым, почти осязаемым: смесь канифоли, старой пожелтевшей бумаги и пыли, осевшей на лепнине, которую никто не смел тревожить поколениями. Вечный гул Манхэттена с его сиренами и бешеной спешкой разбивался о толстые стекла, превращаясь в едва уловимый шёпот, не смеющий нарушить сакральную тишину репетитория.

Я сидела за огромным черным «Стейнвеем». В холодном свете софитов его лакированный корпус отливал сталью, напоминая свежезамерзшее озеро, по которому мне предстояло идти босиком. Сначала был Бах — ледяная математика, требующая хирургической точности и мертвого рассудка. Затем — Шопен с его коварной мягкостью, под которой всегда скрывались острые, как бритва, шипы. Мои пальцы казались мне свинцовыми гирями; подушечки горели от бесконечного соприкосновения с костью клавиш, а в запястьях поселилась тупая, изматывающая пульсация.

— Ты сегодня крайне нерасторопна, Миа, — голос отца разрезал тишину, как скальпель, вскрывающий нарыв.

Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Ему не нужно было видеть мои руки — он слышал каждую «недожатую» ноту, каждый микроскопический сбой в ритме, который для любого другого остался бы незамеченным.

— В твоём исполнении нет хребта. Ты просто вяло перебираешь кости мертвецов, — продолжал он, и его отражение в темном стекле выглядело как приговор верховного судьи. — Еще раз. С тридцать второго такта. И на этот раз попытайся хотя бы отдаленно соответствовать фамилии, которую носишь.

Я прикрыла глаза всего на секунду, вдыхая этот «правильный» воздух. Перед мысленным взором внезапно вспыхнул каток — мой честный, чистый лед. Место, где нет места фальши и едким замечаниям. Где ритм задаю я сама, а не этот проклятый невидимый метроном.

Я снова опустила руки на клавиши. Тик-так. Тик-так. Мое время уходило на чужие мечты.

— Начали, — бросил он, не оборачиваясь.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Наконец, спустя час изнурительной борьбы с клавишами, я вырвала у отца скупую, сухую похвалу — высшую награду в его личной системе координат, которая обычно не знала пощады. Но едва тяжелая дверь репетитория захлопнулась, я сорвалась с места. Усталость, только что свинцом наливавшая мышцы, мгновенно испарилась, вытесненная чистым адреналином.

Нью-Йорк встретил меня своим привычным, неистовым гулом, который после гробовой тишины консерватории казался спасительным хаосом. Я запрыгнула в первое попавшееся желтое такси, но город словно решил устроить мне финальный экзамен на прочность: Пятая авеню намертво встала в пробке. Я застряла в этом неподвижном железном потоке на целых полчаса, глядя, как драгоценные минуты, отведенные на лед, тают на глазах. Внутри всё дрожало от нетерпения — мне нужно было это движение, этот холод, эта скорость, чтобы окончательно стряхнуть с себя пыль академической безупречности.

Добравшись до арены, я буквально влетела в раздевалку. Кроссовки — к черту, шнурки коньков — затянуть до хруста в пальцах, пока кости не заноют. Один уверенный шаг, и лезвия наконец-то коснулись льда. Морозный воздух мгновенно выжег из легких запах нот и тяжелого отцовского парфюма.