Кэти Ди – Аккорд на двоих (страница 1)
Кэти Ди
Аккорд на двоих
Жанр
･｡ﾟ⊱ ♩♪♫♬ Плей-лист ♬♫♪♩ ⊰ﾟ｡･
❦ Пролог ❦
Метроном на стене репетитория работал с беспощадной точностью гильотины.
Для Мии этот сухой, стерильный звук был не ритмом, а обратным отсчетом до конца ее личной свободы. Он вытравливал из музыки жизнь, оставляя лишь математически выверенную пустоту.
— Еще раз с сорок восьмого такта, Миа. И, ради всего святого, убери это выражение лица. Ты не на похоронах, — голос отца, усиленный динамиками студии, прозвучал так, будто он оценивал не игру дочери, а ликвидность нового актива в своем инвестиционном портфеле.
Миа кивнула, не поднимая головы. В холодном свете софитов белые клавиши рояля казались ей решетками клетки, в которую ее заперли еще в детстве. Пальцы послушно легли на слоновую кость, но мысли были далеко.
Там, в глубине ее сумки, под тяжелым томом Баха, прятались потертые чехлы для коньков — ее пропуск в другой мир. Рядом лежал плеер с демо-записью, законченной в три часа ночи под одеялом, пока охрана обходила периметр дома. Тот трек уже купил агент из топ-чартов, и завтра ее голос взорвет стриминги под чужим именем. Мир знает новую звезду, но Миа Роудс так и осталась для всех лишь «золотой девочкой» великого Джереми Роудса. Красивым дополнением к дорогому инструменту.
Она закрыла глаза, и вместо душного зала перед ней возник лед Центрального парка в пять утра — звонкий, нетронутый, пахнущий абсолютным холодом. В ушах зазвучал не рояль, а рваный, тяжелый бас, под который ее тело само уходило в рывок. Там, в вихре прыжка и в анонимности ночных записей, она была живой.
В это же самое мгновение, за сотни миль от сверкающего сталью Манхэттена, Итан захлопнул дверь старого трейлера. Звук получился металлическим и окончательным, как выстрел. В его кармане лежал измятый авиабилет до Нью-Йорка — единственный шанс не утонуть в парах дешевого виски и несбывшихся надежд, которые сгубили его отца.
Итан поправил лямку кофра и посмотрел на предрассветное небо. В его глазах горел огонь, который Нью-Йорк либо раздует до небес, либо выжжет дотла.
Он ехал туда, чтобы заставить мир услышать свое имя. Она — чтобы под чужим именем наконец-то обрести себя.
Глава 1
Итан
Я стоял на вокзале, и холодный ветер Лутона пробирал до костей, но я его не чувствовал. Все мои чувства сосредоточились в ладони, сжимавшей билет в один конец:
За спиной привычно тянул плечо старый кофр. В нём покоилась отцовская гитара – единственная вещь, которую я когтями вырвал у судебных приставов, когда они описывали наш дом за долги матери. Это было моё единственное наследство, мой щит и мой пропуск в мир, который меня всегда презирал.
Мой предыдущий колледж, кажется, просто хотел избавиться от проблемного студента с «чертовски талантливыми, но слишком грязными руками», и выпихнул меня по программе обмена в высшую лигу. Теперь передо мной маячил Манхэттенский музыкальный колледж. Место, где учатся дети богов индустрии, где полы натерты до блеска амбициями, а воздух пахнет шампанским и фальшью.
Чистый лист? Я горько усмехнулся про себя, не отрывая взгляда от мигающего табло. Скорее, этот лист уже был безнадежно залит дешевым кофе, прожжен сигаретным пеплом и исчеркан старыми шрамами, которые не спрятать под длинным рукавом.
Но Нью-Йорк… Нью-Йорк был огромной бетонной мясорубкой, которой плевать на твои родословные. Там я не буду «тем самым парнем» – сыном великого, но спившегося гитариста, чье имя теперь красовалось только на надгробии и в пыльных архивах рок-журналов. Там я не был обузой для матери, которая променяла реальность на дозу в вене и мутный взгляд в никуда. В этом городе я был никем. А значит, мог стать кем угодно.
Я сделал шаг в вагон, чувствуя каждое движение состава. Двери с тяжелым шипением отрезали меня от прошлого, оставляя на перроне Лутона призраков моей прежней жизни.
Вернусь ли я? Да. Однажды. Но только тогда, когда музыка моего старика взорвет чарты и зазвучит из каждого окна. Я выгрызу это право, отец. Чего бы мне это ни стоило. Обещаю.
Нью-Йорк не собирался расстилать передо мной красную дорожку или слепить огнями Бродвея. Вместо этого он ударил в лицо обжигающим северным ветром и приторным, тяжелым запахом сырого асфальта, перемешанного с выхлопами такси. Когда я вышел из душного здания вокзала, реальность обрушилась на меня бетонной лавиной.
Я задрал голову, и небоскребы показались мне клыками гигантского зверя, готового сомкнуться в любой момент. В этом безумном ритме мегаполиса я мгновенно почувствовал себя даже не человеком, а микроскопической, лишней деталью в огромном, бездушном механизме, который не терпит сбоев. Толпа здесь не ходит – она течет, как сошедший с ума поток, и этот поток подхватил меня, толкая вперед, вглубь каменных джунглей. Здесь никому не было дела до моего имени, до моей гитары за спиной или до того, сколько боли я привез с собой в потертом рюкзаке. Для этого города я был просто очередным атомом, пылью на ботинке, и в этом равнодушии была своя пугающая свобода.
Престижный музыкальный колледж Манхэттена встретил меня именно так, как я и ожидал: ледяным, рафинированным высокомерием. Стоило мне переступить порог, как в глаза ударил блеск полированного мрамора – холл сиял так вызывающе ярко, что мои поношенные, видавшие виды кеды казались на этом полу грязным, уродливым пятном, нарушающим гармонию.
Вокруг меня роились студенты, укутанные в кашемировые пальто стоимостью в мой годовой бюджет на еду. Они лениво потягивали латте и вполголоса обсуждали нюансы звучания своих скрипок, каждая из которых стоила как новенький "Мерседес". Стоило мне пройти мимо, как их разговоры на мгновение затихали. Они косились на мой потертый, исцарапанный чехол с гитарой с таким выражением лиц, будто я притащил в их чистый храм искусства какой-то заразный вирус нищеты. В их глазах я читал не просто высокомерие, а искреннее недоумение: как
Я только начал пропитываться этим давящим шумом коридоров, когда местная реальность дала трещину. Дверь одного из репетиториев вылетела с таким грохотом, будто внутри взорвали фуз-педаль. Ограничитель жалобно звякнул о стену, и из комнаты, словно из клетки с голодным зверем, вылетела девчонка.
Она напоминала перетянутую струну «ми» — ту самую, которую докрутили на пару тонов выше предела. Еще четверть оборота, и она лопнет, с хлестом ударив по глазам любого, кто окажется слишком близко.
Идеально ровная спина, колючий, вымороженный взгляд, направленный куда-то сквозь пафосный блеск мраморных стен. На ней не было вычурных платьев — обычные темные джинсы и свободная кофта, но в лаконичном крое и дорогой ткани безошибочно угадывался ценник с лишним нулем. Она вцепилась в папку с нотами, прижимая её к груди с такой силой, будто это был единственный бронежилет, способный спасти её в этой зоне боевых действий под названием «жизнь».
Светлые волосы были в спешке скручены в пучок, но пара прядей выбилась, лихорадочно дрожа у лица. Она не просто шла – она неслась, пытаясь сбежать от чего-то, что осталось за той дверью. В этом храме фальши она была первой живой нотой, которую я услышал, пусть эта нота и была полна чистой, неразбавленной паники.
Мы вписались друг в друга на полном ходу. Удар вышел жестким – мой кофр, набитый деревом и железом, глухо впечатался ей в бедро. Папка в её руках не выдержала, и листы веером брызнули по зеркальному мрамору, как битое стекло.
– Смотри, куда прешь, – выплюнула она, даже не потрудившись поднять на меня взгляд.
Её голос полоснул по ушам, как хруст тонкого льда под ботинком. Идеально чистый, породистый, но с таким краем, о который можно порезаться до кости. Я на секунду замер, опешив от этой ледяной наглости.
– Извини, – буркнул я, хотя извиняться тут должен был точно не я. – Хотя это ты вылетела из конуры как бешеная, будто за тобой черти по пятам гнались.
Я потянулся к полу, чтобы собрать её макулатуру, но она среагировала как кобра. С коротким шипением она буквально вырвала листы из-под моих пальцев, сминая края плотной бумаги своими тонкими, побелевшими от напряжения пальцами. Она одарила меня таким взглядом, будто я был плевком на её безупречном паркете, и, намеренно задев меня плечом еще раз, рванула прочь.