Кэролайн Невилл – За гранью кадра (страница 3)
— Остановись, — сказала Холли. — Не нужно.
— Я. я не знаю, зачем...
Я посмотрела вокруг — все мои эскизы были разбросаны вместе с обрывками тканей. Бархат, шифон, хлопок. Среди всех этих обрывков я видела сломанную себя. Ту девушку, которая шила костюмы для чужих ролей. Которая верила, что может сшить счастье по мерке. Которая думала, что, если сделать всё красиво, аккуратно, по правилам — никто не пострадает.
Но ткань рвётся. Неважно, как красиво ты её скроила.
На мгновение Холлиотстранилась и мягко, но решительно взяла меня за запястья.
— Не нужно больше ничего рвать.
— Я не могу.
— Можешь. Я здесь.
Она отвела меня подальше от шкафа и усадила на пол, прямо посреди осколков ткани рядом с собой. Холли взяла мои руки в свои — ледяные, дрожащие.
— Смотри на меня, — велела она. — Дыши. Вместе со мной.
Я боролось. Боролась со своими мыслями, страхами, с безнадёжной любовью. Я повторяла цифры за Холли от десяти до одного. В ушах звенело, но знакомый и родной голос всё ещё держал меня на плаву.
Я дышала. С каждым выдохом где-то внутри утихала боль. Она не исчезала, не проходила бесследно. Но переставала быть смертельной.
— Я всё испортила, — прошептала я.
— Невозможно всё испортить, — возразила Холли. — Кое-что — да. Но не всё.
— Они ненавидят меня.
— Возможно.
— И ты должна.
— Возможно, — Я всхлипнула. — Но я не ненавижу, — закончила Холли и посмотрела на меня совсем не так как должна была. С нежностью и теплом. — Потому что ненависть не поможет. Ни им. Ни тебе. И я помню, каково это — стоять на твоём месте. И выбирать. И проигрывать.
Я молча кивнула, всё ещё чувствуя себя самым настоящим врагом, особенно для неё. Она только встретила своего брата, и я так безжалостно отобрала его у Холли своим эгоизмом.
— Ты слишком добра ко мне. И Оуэн. Он тоже всегда видел во мне только хорошее.
Глаза были на мокром месте и веки едва приоткрывались под приглушенным мерцанием лампы.
— Тише, Кейтлин.
Она помогла мне подняться и довести до кровати. Моя грязная одежда сменилась простой пижамой. Холли укрыла меня пледом, а сама легла в кресле напротив, боясь оставить меня одну хотя бы на мгновение.
За окном светало.
Последнее о чём дрогнуло моё сердце перед тем, как я закрыла глаза — был холод. Тот холод, от которого я так отчаянно бежала после ухода Стивена и встречи с Оуэном. И тогда я поняла, что с этого момента каждый мой день будет начинаться с мысли о них и заканчиваться тоже, пока наши пути вновь когда-нибудь не пересекутся.
Глава 2. Оуэн
Сценарист, как и писатель умирает ровно в тот момент, когда от его идей отрекаются окружающие или же он сам.
В своей жизни я писал множество зарисовок и черновиков, желая обрести для себя тот самый финал, который мог быть приближен к моему собственному. Я делал из себя героя, что пробирался сквозь все трудности и испытания. Не было ничего, что я бы не смог преодолеть. И нет, я не писал фантастику, где все проблемы решались магией, но всё же один секрет крылся в моих сценариях.
Это была любовь. Чистая. Невинная. Настоящая.
Разве существует что-то поистине сильнее этого чувства?
Меня всегда спасала любовь. Моих героев. Они нуждались в тепле, боролись со тьмой и несмотря ни на что всё равно возвращались к ней.
Я не умел любить и не был уверен, что когда-то и мне доведётся испытать что-то подобное. То, что нельзя объяснить простыми словами, написать на листе бумаги и даже снять на объектив. Нечто невесомое, но настолько осязаемое. Я всё время писал, черт возьми, о том, что не было мне знакомо. Только сердце подсказывало путь. И, как бы странно это не звучало, но именно оно и привело меня к ней.
К моей Кейтлин. К девушке с вечно холодными руками и синими как темная ночь глазами. К девушке с ненавистью к кино. К девушке, чьё сердце никогда не оберегали.
Я мог считать эту встречу издёвкой судьбы и выбросить эту идею как можно дальше из головы, но моя душа тянулась к ней с каждой встречей только сильнее. И тогда я стал рассказывать нашу с ней историю, не зная, чем обернется завтрашний день. Я говорил о нашем прошлом, о тех событиях, что мы вместе пережили. Это должна была стать одна из прекрасных биографических кинокартин.
Пока любовь наоборот не убила нас двоих.
Мы исцелили друг друга, чтобы сильнее разрушить.
И тогда я осознал, что не каждой любви суждено случиться, а значит все мои сценарии лишь выдумка сумасшедшего.
Я раскрыл глаза.
Потолок здесь был низким.
Глаза почти всё время смотрели вверх, на грязно-белый потолок с трещинами. Он напоминал мне лист бумаги, скомканный и истерзанный карандашом. Разум искал что-то знакомое там, где ничего не было, просто потому что не мог выдержать пустоту.
Камера была холодной и вязкой. Я тяжело вздохнул, сильнее прижавшись к стене, по которой дул сильный ветер. Во мне больше не было тепла, так что холод почти не задевал моё тело. Оно привыкло к такой безысходности.
Наверное, я перестал дрожать час назад. Или три. Или сутки. Время здесь текло иначе — медленно и тягуче, и я увязал в нём всё глубже.
Рядом не было ничего, что могло бы предопределить меня: ни стола, ни ручки, ни белоснежных яхт, ни запаха океана, ни света кинолент.
Даже если бы я хотел изложить всю свою боль — не на чем. Негде. Никто не прочитает. Никто не узнает. Я мог кричать, но стены были толстыми. Я мог молчать, но молчание и без того убивало меня изнутри.
Проклятые мысли заменяли боль.
Мысли о ней.
Сколько я мог продержаться, не думая о ней?
Оказалось, что тринадцать секунд, потому что на четырнадцатой я уже видел её лицо. Не таким чужим и отстранённым как в резиденции под вой и гул сирен. А таким, каким я запомнил его в один из лучших вечеров.
Вспышка заискрилась перед глазами.