Кэролайн Невилл – За гранью кадра (страница 2)

— Стивен

Он не поднял на меня своего взгляда, но вздрогнул, как от мощнейшего выстрела. Брат молча помотал головой из стороны в сторону и тихо заплакал.

Конвойный дёрнул меня за локоть.

— Дальше.

И как бы сильно я не хотела задержаться, меня уже волокли вперёд. Я не сопротивлялась.

Через пару метров показалась вторая камера точь-в-точь, как предыдущая, но от неё сильнее бросило в дрожь. Я узнала эти крепкие плечи в полумраке, три родинки у уголка губ и светлые взлохмаченные волосы.

Я думала, что парень будет злым. Думала, что он будет кричать и проклинать моё имя громче всех. Он имел на это право.

Но Оуэн не кричал.

Он сидел, прислонившись спиной к бетонной стене и смотрел в одну точку. Глаза пустые и разбитые. Его тело было также облечено в чёрный смокинг, как человек, которого поглотила тьма. Лицо – белое, как бумага, но только без слов и мыслей. Не уничтоженный. Хуже. Раздавленный.

От увиденного у меня подкосились ноги, и я рухнула коленями вниз. Издав приглушённый и сдавленный стон, я сжала руку в кулак и приложила к груди, чтобы отдышаться. Я не хотела выглядеть слабой и жалкой, но весь мой вид кричал именно об этом.

Холодный взгляд прожёг тело. Его серые глаза встретились с моими. Они стали пустыми, такими же, какими я запомнила их в самый первый раз, когда его увидела.

— Оуэн.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Он смотрел на меня. Такую ничтожную и падшую. Внутри него было так темно, что я не смогла разглядеть и знакомого света.

— Кейтлин, — твердо и безжизненно произнёс он. Моё имя из его губ прозвучало так грубо, словно он прощался, не давая своей стойкости сломаться передо мной.

— Оуэн, прости меня, — прошептала я, хотя знала, что это ничего уже не изменит между нами.

Хартманн ничего не ответил. Он не метался из стороны в сторону, был сосредоточен на мне. Он будто бы мысленно спрашивал меня об одном — «Что же ты сделала с нашей любовью, Кейтлин?»

Сердце бешено забилось и каждый удар только сильнее приближал его к тому, чтобы окончательно разбиться вдребезги.

Меня вывели на улицу, оставив наедине с пустотой, и только образ Оуэна был рядом со мной, как непоколебимое напоминание о том, что мне ничего не исправить. Есть ошибки, что не терпят прощения, и моя — одна из них.

Весенний вечер разил теплотой, но я вся продрогла до костей. Казалось, что больше никто и никогда не сможет меня согреть кроме меня самой.

Отпечатки от прикосновений Оуэна всё ещё саднили кожу. Я хотела сохранить каждый из них до тех пор, пока не перестану дышать. Оуэн сделал меня живой. Настоящей.

Небо было беззвездным, таким же молчаливым.

Я стояла на парковке, обнимая себя за плечи и не зная куда идти.

Раньше я считала одиночество своим спасением, которое непременно приведёт меня к своей мечте. Но я ошиблась, ведь именно оно стало моим самым худшим наказанием.

Ноги сами принесли меня к знакомому месту. Я не вглядывалась в экран своего телефона, чтобы вызвать такси и в безопасности вернуться в коттедж. Мне было плевать, что будет со мной и смогу ли я выбраться, если со мной что-то случится.

Я не помнила дороги. Помнила только, что плакала — без звука, без сил, только слёзы текли по щекам и падали на платье, оставляя тёмные пятна. Но капель стало ещё больше, когда надо мной сгустились тучи и первый в этом году дождь обрушился на город.

Если одни люди верили в ангелов, что оберегали их, то сейчас я точно была уверенна, что моим был самый неумелый и неудачный режиссёр, решивший добавить для паршивого настроения каких-то спецэффектов, которые могли бы говорить лучше любых слов. В стиле самых дешёвых кинокартин.

— Если в твоём чертовом сценарии есть ещё испытания, то дерзай! Мне больше нечего терять! — взмолилась я к небу. Может быть, Бог просто издевался надо мной, когда моя жизнь стала изуродована с самого начала.

— «Но я послал тебе любовь, чтобы ты исцелилась», — прошептал мне кто-то в ответ, и я едва смогла прийти в себя.

Было ли это моё сознание или голос свыше, но он чертовски был прав. Значило ли это, что я действительно не способна на искренние чувства?

Я ходила кругами, боясь вернуться в то убежище, куда привела за собой Оуэна.

Волосы до нитки промокли, а тело существовало уже отдельно от моего разума. Мне хотелось просто залечь на мокрую землю и больше ничего не ощущать. Никогда.

В один момент мимо меня прошла тень. Хрупкая. Знакомая.

На крыльце стояла Холли. В черной футболке и джинсах, растрепанная, без макияжа. Она уже всё знала — это было видно по глазам. Красным, пухшим, но сухим.

Наверняка уже каждый репортер успел сделать фотографии для телевидения и газет. Новости распространялись слишком быстро, особенно те, что касались криминальных происшествий в Чикаго.

И вот, прямо сейчас перед этой девушкой стояла та самая катастрофа, обрушившаяся на её брата.

Я замерла на дорожке. Хотела что-то сказать — и не могла. Язык прилип к нёбу.

— Холли, — всё же сорвался голос.

Она смотрела на меня. Долго. Это походило на пощёчину в замедленной съёмке. Фальшивую, но такую осязаемую.

Я видела всё в её лице — борьбу и в то же время желание отвернуться, сказать что-то больное, потому что это было бы легче. Легче ненавидеть. Легче обвинять.

Но она не сделала ничего из того, что пронеслось в моей голове.

И когда мои глаза наполнились слезами — новыми, горячими, бесконечными, она шагнула вперёд. Из её губ вырвался всего один вопрос:

— Почему?

Эти слова были адресованы не только мне, но и Оуэну. Мы вдвоём были соучастниками – я предателем, а он отчаявшимся потерпевшим. Он признался в своём самом страшном грехе, чтобы сделать не только больно себе, но и мне.

— Я ненавижу себя. Ненавижу его. Ты слышишь? Мы во всём виноваты. Всё слишком идеально начиналось, как в самом романтичном фильме. Мы не должны были оказаться здесь. Не должны.

— Всё будет хорошо, Кейтлин, — сказала Холли.

Впервые за весь этот паршивый день кто-то оказался рядом и произнёс то, что мне так необходимо было услышать, пусть это и походило на простую иллюзию.

— У нас не получилось.

— Нет. Мы справимся.

Она произнесла это так тихо и искренне, что я едва могла поверить.

Я посмотрела на неё.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Потому что я уже была на твоём месте. Не так, но достаточно близко, и справилась. Не сразу, но справилась.

Впервые за столько лет девочка внутри меня ожила и сильнее разрыдалась как ребёнок, которого наконец пожалели.

Холли осталась со мной до самой ночи. Она не оставила меня.

Мы не говорили. Не ели. Просто сидели на кухне под шум телевизора, чтобы не пропустить ничего важного. Иногда Холли ставила передо мной чашку с чаем, но я не могла даже смотреть на еду.

Ближе к полуночи я провалилась в сон. Прямо на диване, в дрянном промокшем платье, не смыв с лица остатки туши.

И мне приснился кошмар.

Я шла по бесконечному коридору: белые стены, белый пол, белый потолок и две проволочные двери, за которыми никого не было. Пустые камеры. Я подбежала сначала к первой, а затем и ко второй. В каждой из них не виднелось ни одной живой души. Я звала Оуэна и Стивена, но только эхо возвращало обратно мне мой голос.

А потом я оказалась в спальне, в нашей с Оуэном спальне, где рвала ткани, а вместе с ними и часть своих последних платьев для показа.

Я проснулась не сразу, а от собственного крика и рванного звука. Я стояла посреди комнаты и сжимала в руках кремовый шёлк и ножницы. Всё было разорвано от ворота до подола.

— Кейтлин.

Холли стояла в дверях. Сонная, испуганная, но спокойная. Она осторожно обошла меня, и когда ножницы с треском упали на пол, девушка резко и крепко обняла меня.

— Это не я.

Я сходила с ума от ожидания и неизвестности, которая ждала меня впереди. Мой верный и бесконечный круг ада затягивал меня всё дальше к себе.