Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 25)

— Дорогуша, мы будем готовы, когда ты будешь готова, — говорит Марджори.

Я извиняюсь за рассеянность и поднимаю телефон.

— Скажите Ктулху.

Они повторяют — в унисон, но немного растерянно.

— Ребята, — говорю я, — еще разок на всякий случай. Проверьте, все ли здесь.

Они говорят, что хотят сделать пирамиду. Отличная идея, поддерживаю я. Вокруг нас собирается небольшая толпа, люди хлопают в ладоши. Я — фотограф, наблюдатель. Оглядываюсь, пытаясь свыкнуться с тем фактом, что Джона я здесь не найду, что я пришла одна, нарушив своим вторжением их единство. Я никогда и никому не расскажу об этом дне и буду притворяться, что купила футболку Шогготы в самом расцвете в комиссионном магазине.

Между тем поклонники Лавкрафта уже построили пирамиду. Три вертикальных ряда — в нижнем четверо, в среднем — двое и в верхнем Марджори с поднятыми в форме буквы V руками. Я щелкаю, делаю видеосъемку и даю себе обещание найти какое-нибудь сообщество по возвращении в Нью-Йорк, хотя и знаю, что ничего такого не сделаю. Марджори спускается. Щеки у нее горят. Она обнимает друзей, обещает выслать всем фотографии. Я хочу уйти. Мне просто необходимо уйти. Но она так счастлива, что я не осмеливаюсь вмешаться.

Увеличиваю последнее фото. Одна девушка сердито скалится. Парень рядом прищурился так, что глаз не видно, и улыбается. Другой злится, но получается просто забавно. У еще одной девушки лицо испуганное, может быть, она боится упасть и оказаться внизу. Так или иначе, глядя на нее, мне становится легче. Моя любовь нереальная, но и эта любовь нереальная тоже. Для этих людей все происходящее здесь это не каждый день. Их реальная жизнь несравнима с нынешним уик-эндом. И никогда не сравнится. За спиной печальной девушки стоит мужчина. Виден он только потому, что автоматические двери вестибюля открыты. Он за ними. Руки в карманах. Я знаю кое-кого, кто так делал. Я ищу кое-кого, кто так делает.

Ноги будто приросли к полу, и я жду, что земля под ними сейчас разверзнется, потому что это он. Я бы узнала его за милю, и я узнаю его за пятьдесят футов. Он повзрослел. Отпустил бороду. Но сколько раз я писала эти глаза. Я знаю, что чувствую, когда они смотрят на меня. И оно, это чувство, появилось недавно. Чувство, возникающее, когда тебя любят, когда на тебя смотрят, когда тобой дорожат. Я все-таки не сошла с ума, когда пришла сюда. Вот он, хеппи-энд, то, что называют судьбой, звоночек, который свел нас вместе. «Алекс мебель» сама придет к вам в дом. Шопинг дело трудное, а «Алекс» поможет в нем.

Это он. Он! И я выкрикиваю его имя. Джон!

Он поворачивается, и я вижу тот миг, когда он узнает меня. Вижу, как расширяются его глаза. Как он замирает. Он узнает меня, да, и я срываюсь с места и бегу к нему. Окликаю Марджори и бросаю ей телефон.

— Лови его, шоггот! — кричит она мне вслед.

Я бегу, как шоггот, если шогготы бегают быстро. Несусь через вестибюль к автоматическим дверям, выглядевшим так близко на фотографии. Время идет. Сколько его уже прошло с того момента, как я увидела Джона. Двери снова открываются, потом закрываются. Стоявший у тротуара большой таун-кар отъезжает, и двери, почувствовав меня, открываются. Я вылетаю из вестибюля и снова выкрикиваю его имя.

Но его нет.

Я стою. Не плачу, ничего не говорю, только вбираю ужас, несравнимый с ужасом этих нарядов, с ужасом диковинных монстров с необычными именами. Мой ужас намного хуже. Меня увидели. Меня бросили. Я осознаю это и вспоминаю слова бабушки, когда она узнала, что больна Альцгеймером: «Самое худшее, Хлоя, не болезнь. Самое худшее — понимание, что ты болен, что болезнь медленно съест тебя. Это самое худшее в мире. Понимание. И если ты сможешь справиться с этим, то тогда ты сможешь пройти через все». Сознание — чудовище, и оно побеждает.

Ко мне подходит швейцар, игривый мужчина в рыжем парике. Многие из присутствующих могли бы стать персонажами какого-нибудь сна.

— Мисс Лавкрафт. — Он усмехается. — Вызвать такси или один из этих монстров доставит вас туда, куда вы пожелаете?

В такси водитель спрашивает, везти ли меня на вокзал, и я молча киваю — да. В поезде почти пусто, и в моем распоряжении целый ряд. Мы проезжаем тоннель, и прием возобновляется. Я держу телефон в руке до самого дома. Ни одного звонка. Мысленно я рисую монстров, но ни один из них не хватает меня так, как он, изнутри.

Год спустя

Я не езжу на велосипеде. В разные времена моей жизни этот факт становился камнем преткновения. Ребенком я предпочитал чувствовать под ногами твердую землю. Но на велосипеде можно быстрее смыться, сказал однажды мой приятель Стиви. Этот момент, как и некоторые другие, я помню абсолютно ясно, потому что мне исполнилось тогда девять лет, я знал, что буду копом, и меня не интересовало, как можно смыться побыстрее с чем бы то ни было.

Когда я рассказал эту историю в первый раз, Ло пожала плечами.

— Твой отец служил в полиции, и, разумеется, это повлияло на тебя, подтолкнуло к решению. Так что это не столько шестое чувство или чутье, сколько растущее осознание того, что в тебя вложено.

После этого она намотала на вилку спагетти и назвала это пастой. Женщины.

Я не стал возражать, и она осталась при своем мнении, но, конечно, была не права. У меня сильное чутье. Не исключено, что я и в самом деле унаследовал это свойство от отца, но оно принадлежит мне и только мне. Никто другой разделить его со мной, подтвердить его наличие не может. Потому оно и чутье. И потому я знаю, что мы с велосипедом несовместимы. В глубине моей души живет твердое убеждение, что, если я когда-либо усядусь, свесив ноги, на это крохотное сиденье, ничего хорошего из этого не выйдет.

Признавать и почитать чутье должно так же, как это делается в отношении призрака или традиции. Сегодня я отправляюсь на сборище поклонников Лавкрафта, предварительно проглотив «зантак» от неприятного ощущения скручивания в животе. Я нисколько не волнуюсь. Я совершенно спокоен. Это даже хорошо, что я чувствую небольшую слабость, — значит, не стану жать на полную и палить из всех стволов. Вообще-то я и не жду от этого похода ничего особенного, иду просто так, ради интереса.

В конце концов за последний год заслуживающих внимания смертей от сердечного приступа среди молодежи в нашем районе не наблюдалось. И бейсболки с надписью «Я — Провидение» ни на одном месте преступления не замечено. На работе я о нем не говорю и даже не думаю. О Бородаче. Но в печенках он у меня сидит, никуда не делся. Если вы человек с интуицией, то, закончив с кем-то, избавляетесь от проблемы так же, как от дерьма. С Бородачом я еще не закончил.

— Эгги. — Она уже тут как тут, входит в кухню и сразу к холодильнику. — Ты что делаешь?

— Разогреваю пасту.

— Не стой возле микроволновки. Тебе это вредно. — Она хлопает дверцей шкафчика.

— Успокойся, Ло. У меня от тебя голова кружится.

Она закатывает глаза. Извини. Ло изменилась в последнее время. Я пока еще не привык к ее новой прическе. Волосы короче, едва достигают плеч. Так она меня наказывает. Прошло три года. Три года с тех пор, как я видел нашего сына. Если бы она не заботилась так о том, чтобы выглядеть нормальной перед студентами, она, наверное, побрила бы голову.

Я достаю из микроволновки пасту, и Ло тут же выхватывает у меня чашку.

— Эгги, у тебя сегодня медосмотр. Перед медосмотром есть нельзя.

— Почти забыл. — Это уже откровенная ложь. Я отменил медосмотр на прошлой неделе. Ло меня поедом ела — из-за боли в боку и жжения при мочеиспускании. Я старею. И знаю это без всяких докторов.

Она разгоняет ладонью пар.

— И скажи-ка мне, кто ест спагетти на завтрак?

— Это паста, — поправляю я. — Ракушечки. Остались со вчерашнего вечера.

Прежняя Ло слова подбирала осторожно. Нынешняя, короткостриженая, терпением не отличается. И она не такая занудливая. Я по ее занудливости даже скучаю. Но ничего не поделаешь, брак — это перемены. Я тоже другой. Шесть месяцев назад мы серьезно поругались, и Ло прямо сказала, что я должен раз и навсегда запечатать все свои коробки.

— Своего сына ты повидать не можешь? Отлично. — Она шумно втянула в себя воздух. — Но это не значит, что ты можешь сидеть здесь, заниматься невесть чем и просто сводить себя с ума. — Она шумно выдохнула.

Я пообещал ей, что закончу. И слово сдержал. Я не разыскиваю Бородача. Точно так же я сто лет не пишу докторам, занимающимся аутизмом. Но, конечно, собой быть не перестанешь. Из-за той бейсболки я обратился к Лавкрафту, начал читать его.

Так вот и было прошлым вечером: я читал биографию Лавкрафта, Ло — сочинение кого-то из своих ребят.

— Эдвард Софтли, — сказал я.

— Кто?

— Лавкрафт. Это одно из его фальшивых имен.

— Псевдонимов.

— Какая разница.

— Разница есть. Фальшивое имя используют, чтобы скрыть что-то. Псевдоним служит достижению творческой цели.

На этом наш разговор и закончился.

Мы расходимся, отдаляемся друг от друга. Делаем вид, что я читаю о нем, потому что он ей нравится, но в душе мы оба все понимаем. Каждый знает, что делает супруг. Взять ее волосы. Ло знает, как они мне нравятся, особенно когда завязаны в хвост. Она растет между нами незаметно, эта тихая ложь. Мы притворяемся, что она не злится на меня, что я не высматриваю бейсболку «Я — Провидение» каждый раз, когда мы заходим в бакалейный или в кинотеатр. Черт возьми, поэтому-то я и хожу в кино — по крайней мере в половине случаев. Иногда думаю, что мы — два ребенка, ждущие, чтобы какая-то внешняя сила толкнула нас, окликнула.