Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 27)

Говорит уверенно, без колебаний.

— Я еще потому так хорошо его запомнила, что, когда мы разговаривали, у меня случился приступ головокружения и кровь пошла носом. Едва сознание не потеряла. Эти конференции такие утомительные. — Она вздыхает.

— Он рассказал что-нибудь о себе? Представился? Сказал что-то такое, что помогло бы найти его?

Доктор Ву улыбается.

— Извините, у меня каждый год сотни таких встреч. — Она оглядывается, обводит взглядом собравшихся. — Вообще-то…

— Вы после того кровотечения обращались к врачу?

— Нет. Да, шла кровь, меня тошнило, кружилась голова, а потом тот парень ушел, и мне стало легче. Простое переутомление, как я вам сказала.

Я записываю в блокнот ее слова: тот парень ушел, и мне стало легче. Желаю ей всего наилучшего с читателями и протягиваю карточку.

— На случай, если снова кровь носом пойдет.

Доктор Ву возвращается к подиуму и смешивается с фанатами — обнимается, ставит автографы, позирует. …парень ушел, и мне стало легче. Эти слова не выходят у меня из головы. Звучат громко и четко.

Теперь у меня есть как бы друзья. На этот подкаст, двух парней из Новой Зеландии, я наткнулся около года назад. «Киви»[54]. Зовут их Гай и Тим, и занимаются они исключительно тем, что анализируют фильм «Одноклассники 2». Слушать их одно удовольствие, они подмечают то же, что подмечаю я, те вещи, которые заложил режиссер, но они очевидны. Только теперь я понял, почему фильм действует так расслабляюще. Это из-за отсутствия четкой направленности. Как у меня в случае с «Ужасом Данвича» и письмом Роджера Блэра, где не указано, на чем сосредоточить внимание, что полагается увидеть и что делать. Каждый эпизод я прослушал раза по три-четыре. Интерактивный вариант здесь не предусматривается, но иногда я разговариваю с ними, как если бы мы втроем сидели в баре. Я слежу за ходом обсуждения и, бывает, чуть ли не жду от них ответа, жду, что они обратятся ко мне по имени. Хорошо, когда находишь людей, с которыми у тебя есть что-то общее, даже если ты не можешь познакомиться с ними поближе. Здесь примерно то же, что и с фанатами Лавкрафта.

Звонит телефон. Номер незнакомый, и сердце ускоряет ход, готовится вступить в бой, тудум, тудум. Съезжаю к тротуару, останавливаюсь. Откашливаюсь.

— Алло?

Я уже несколько дней не говорил вслух. У меня новозеландский акцент, который я, должно быть, подхватил, слушая подкаст. С другой стороны линии только молчание, и я снова и снова, как какой-нибудь придурочный киви, повторяю «алло». Но это не Хлоя, не мои родители, выследившие меня с помощью детектива, и не какой-то интернетовский ас. И не профессор Мини.

Я думал, что он может позвонить, потому что утром не выдержал и послал ему загадочный имейл с аккаунта Тео Уорда.

Дорогой доктор Мини!

У меня есть основания полагать, что Вы в состоянии помочь мне. Это вопрос жизни и смерти. Я не драматизирую. Я не студент. Я не пытаюсь привлечь Ваше внимание. Я лишь пытаюсь получить от Вас помощь. Деньги здесь ни при чем. Мне лишь нужно, чтобы Вы выслушали меня.

Вы знаете, кто это.

Но нет, звонит не профессор Мини. Возможно, принял мое письмо за спам. А звонит мне робот, пытающийся почистить мои ковры. «У меня деревянные полы, придурок!» — кричу я в трубку.

Вот так, я снова становлюсь собой.

Надо было сразу понять, что это никто. Целый год никого и ничего. Похоже, доктор Ву говорила правду. Я перестал звонить Хлое. Не стал удалять ее номер, ничего такого, но не звонить ей стало чем-то привычным, как для некоторых ходить в спортзал. И она теперь другая. Использует больше хештегов. #субботняя_атмосфера. Сегодня она была в «Сбарро» в центре города. И написала так: «Не могу приходить сюда, не думая о Майкле Скотте»[55].

Мы никогда не смотрели «Офис» вместе. Возможно, она смотрит его с каким-то новым парнем, новым другом.

Я по-прежнему слежу за ее творчеством онлайн. Она продолжает старую тему, но глаза у нее безумные, почти жуткие, как будто что-то расстроило и вывело из себя. В медиа она объясняет это тем, что взрослеет, мудреет, становится циничнее и, заглядывая в темноту неведомого будущего, понимает… оно вот такое, как сейчас. Я читаю каждое интервью, а потом закрываю глаза и вспоминаю нашу встречу на лавкрафтовском конвенте. Память не стирается. Я не дам ей стереться.

Открываю газету и вижу статью о докторе Мини. Он спонсирует научную программу в средней школе Хоуп. Тут же фотография, на которой доктор с кучкой детишек. Все улыбаются. В глазах особое выражение; у них все еще впереди: выпускной, будущее, наука, которой они будут заниматься под руководством известного профессора. Я смотрю в зеркало — пустые глаза, одутловатое лицо. Я давно ни с кем не разговаривал. У меня нет этой искры будущего. Когда я улыбаюсь, глаза не меняются. Я не выгляжу счастливым. Я выгляжу мертвым.

Из-за низкого густого тумана Хоуп-стрит выглядит темнее, чем обычно. Я включаю фары.

И жму на тормоз. На капоте моей машины чьи-то руки. Две руки. Я слышу смех, туман рассеивается, и я вижу ярко-розовый спортивный бюстгальтер.

Определив, что за дом передо мной, понимаю, кто это должен быть: Крейн Запятая Флори.

Она молода, у нее вьющиеся рыжие волосы. Отдышавшись, она подходит ближе, наклоняется к пассажирскому окну и снова смеется в туман, плотный, обволакивающий. Я улавливаю запах ее пота.

— Боже, это, должно быть, ты. Вот и встретились наконец по-настоящему. Ты ведь Тео, да?

Она наклоняется, я вижу ее груди и темную ложбинку между ними. Губы ее постоянно в движении. Она говорит, что хочет познакомиться со мной. Зевает.

— Извини, я только что из Лос-Анджелеса, и у меня жуткий рассинхрон часовых поясов.

Я говорю, что все в порядке, и она заглядывает в машину и слышит голоса киви. Я забыл их выключить.

— Подкаст? — спрашивает она.

— Да, парни в Новой Зеландии, — отвечаю я и сам удивляюсь, что умею говорить. — Об «Одноклассниках 2».

— Потрясающе. — Она барабанит пальцами по дверце машины. — А ты слушаешь «Как это вообще сняли?»[56]

Я качаю головой — нет.

— Тео. — Мое имя в ее исполнении звучит как название рубашки, которую она пытается примерить. — Тебе это понравится. Там буквально про то, как делается фильм. Потрясающе. И, знаешь, он не злобный. Там все по-доброму, с любовью. — Она достает из кармана красную ручку. — Дай мне свою почту, и я обязательно тебе его пришлю. — Записывает электронный адрес Тео прямо на руке. Похоже, у меня есть друг. Она снова зевает. Оказывается, вышла на поиски своего исчезающего кота. — Его зовут Фронтмен Muse[57]. И он не домосед.

Я смеюсь, а она не умолкает. Сообщает, что не попала, как хотела, в магистратуру, что в колледже поменяла специализацию, потому что решила изучать мозг — ведь там все и происходит.

— Но из этого тоже ничего хорошего не вышло. Наука — дело слишком запутанное, слишком сложное. Заговори со мной о хлористом натрии, и я скажу — о’кей, а когда перейдем к нам, людям?

У меня осталось только одно слово, и я произношу его:

— Да.

Звук ее голоса так отличается от голоса по телевизору, от голосов разговаривающих друг с другом киви. Сейчас она говорит для меня одного. Говорит о том, как меняется наш мозг, как трансформируются технологии и что натрий и хлор — вчерашний день. Я не вполне понимаю, что она имеет в виду, но успеваю лишь делать короткие вставки:

— Да… Да…

Ей столько нужно сказать мне, словно джоггинг и путешествия выявили в ней все эти вещи, и теперь их необходимо вывести из системы.

Она хотела изучать компьютеры, потому что мы сами компьютеры, что натрий и хлор здесь менее важны и наш мозг более похож на вот это вот. Она указывает на пристегнутый к руке телефон.

— Да, — говорю я. — Да.

Изучать компьютеры так интересно, так увлекательно и определенно полезно в плане карьеры, но требует сильного напряжения и вызывает стресс. Вот почему она принимает золофт[58] и увлеклась психотропными препаратами. Она хочет найти способ объединения мозга, компьютера и человеческой сущности и изучить вероятность существования души на их основе, а если такое соединение всего в одно возможно, то и избавления от телесного бремени. Говорит, что начала заниматься в поэтической мастерской и эти занятия перевернули ее сознание. Теперь она думает, что мы все — машины. Люди собираются вместе, одни и те же люди каждую неделю. Они становятся единым целым, семь человек в тесном помещении, делают одно и то же, думают об одном и том же, а не может так случиться, что твой мозг перейдет в другой?

— Да, — вставляю я. — Да.

Я бы хотел, чтобы она узнала обо мне. Хотел бы рассказать ей о моем опасном сердце, перенести все, что знаю и чего не знаю, каждое слово письма об «Ужасе Данвича» прямиком в ее мозг. Хотел бы, но не могу. Это прозвучало бы бредом безумца. Туман рассеивается, и из него вырывается стикер на бампере ее машины. ПУСТЬ ПРОВИДЕНС ОСТАЕТСЯ ПАРАНОРМАЛЬНЫМ.

— Я участвую во всех программах, — грустно говорит Флори и пронзительно смеется. Наверное, у нее тоже был нелегкий год. — Во всех. И что мне с этим делать. Отказаться от всего, на что записалась? Знаешь, будь я Сильвией Плат[59], нырнула бы в духовку.

— Нет, не надо.

Флори смотрит влево и моргает.

— Кстати, о несправедливости. Духовка у меня сломалась. — Она вдруг впивается в меня взглядом. — Слишком мрачно?