Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 28)

— Нет, — говорю я. — Это невозможно.

Она смеется, но уже легче, непринужденнее, вроде как хихикает. Сообщает, что работает в юридической фирме, бесплатные дела против больших фармацевтических компаний.

— Делаем благородное дело, так что я могу спать спокойно. Или, может, золофт помогает.

Начинается легкий дождик. Она не умолкает, я слушаю, и мне легче уже оттого, что я здесь, что узнаю о ее стихах и рационализациях.

— Боль — это искусство, и искусство — боль. — Девушка хлопает себя по бедру. — И не важно, сколько успешных умников утверждают противоположное; так что это должно вести к чему-то потрясающему. Может быть, в следующем году у меня будет материал получше, и мы еще посмеемся над этим моментом.

Она щелкает костяшками пальцев, и я представляю эти пальцы у себя во рту.

— Да. Да.

Она смеется и отстраняется.

— Ну вот мы и солнышко вытянули. — В ней что-то вдруг меняется. Плечи опускаются, голос падает. — Извини, сорвалась. Ты, наверное, скажешь, что мне нужно почаще проветривать голову.

— И мне. — Ничего не могу поделать — рот заполняется слюной. — То же самое.

Флори улыбается.

— Надо идти. На работу опаздывать нельзя. И разгуливать в спортивном бюстгальтере тоже. — Она смеется. — В следующий раз твоя очередь трепаться и являть пример миллениала-нарцисса, о’кей?

— О’кей. Договорились.

Она поворачивается и уходит, а я смотрю, как она шагает по траве, и вспоминаю ее босой и такой грациозной. Теперь она в тапочках и ступает тяжело. Теперь она сильнее.

И тут меня осеняет. Мы разговаривали. Я был здесь. Я испытывал какие-то чувства и стремился вести себя в соответствии с ними. Мое сердце работало на полном ходу, но не причинило ей ни малейшего вреда. Она жива. И кровь не идет у нее из носа. Она не хрипела, не спрашивала, что со мной не так. У нее не шла кругом голова.

Я не убил ее.

Может быть, все иначе, потому что Крейн Запятая Флори другая — напичкана медикаментами, в ярких здоровенных кроссовках. Может быть, она как те защитные костюмы, что носят пожарные, костюмы, которые не горят. Может быть, она просто не такая.

Или, возможно, все так, как сказала она сама, и год получился слишком долгий и унылый. Но также возможно, что я выздоравливаю, становлюсь другим.

Она оглядывается через плечо.

— Хочешь зайти?

Я выключаю двигатель и сую руки в карманы. Да, я хочу зайти. Мне нужно знать. Нужно удостовериться. «Хотеть» и «должен» еще никогда не были столь едины, как сейчас. Я иду к ней, к ее двери, в ее дом. Оглядываю гостиную: записи на кофейном столике, тихая музыка, подушка с большим улыбающимся Джеком Николсоном, постер с периодической системой под фотографией Джанет Джексон, вырванной из журнала и приклеенной к стене жевательной резинкой.

Она танцует, танцует на периодической системе элементов, потому что вот оно, чудо жизни, вот как мы переходим от периодической системы к Джанет Джексон.

Смотрю на все ее аквариумы.

— Ух ты. И сколько ж у тебя рыбок?

— Я не считаю, — говорит Флори. — Они меня вдохновляют. Я окружена жизнью. А рыбки умирают. Постоянно. Так что здесь не только жизнь, но и смерть. Но это уже поэзия, ты ведь знаешь?

Она садится на лицо Джека Николсона и похлопывает ладонью по софе.

Я осторожно опускаюсь рядом.

— А компанию мне составляет Фронтмен Muse, — говорит она и смеется. — Но он кот. Знаешь, я предпочла бы послушать про тебя.

Флори сбрасывает кеды, вытягивает ноги и скрещивает их в лодыжках.

— Давай начнем с твоей работы. Она тебе нравится?

— Да, — отвечаю я своим любимым словом. — Я доставляю газеты.

Она смеется.

— Знаю. А почему ты доставляешь газеты?

— Не знаю. — Я устал, мне не по себе. Сижу с ней и не могу на нее смотреть — боюсь, что увижу идущую носом кровь. Боюсь, что убью ее. Но и противостоять соблазну, отказаться от возможности поговорить я тоже не могу. Рассказываю ей о «Телеграф» и стараюсь не смотреть на ее ноздри, в ее глаза.

— Здорово. — Одним быстрым движением Флори убирает ноги от столика, снова скрещивает их и щекочет мою голень большим пальцем. Эхо прикосновения отдается у меня в пояснице.

— Так откуда взялось это имя, Фронтмен Muse? Это твоя любимая группа?

— Нет, — отвечает она с улыбкой, как будто ей нравится этот вопрос и она хотела бы, чтобы мальчики почаще задавали ей его, но они не задают. — Я взяла его в приюте для животных, точнее, он взял меня. Мы заключили сделку. Решили, что откроем журнал «Пипл» и возьмем для имени два первых слова, которые увидим.

Я улыбаюсь, думая о Педро.

— Ты милая.

Она опускает глаза.

— Тео, думаю, ты должен поцеловать меня.

Поцеловать.

Я никогда еще не целовал девушку. Никогда.

Она в комнате, Крейн Запятая Флори. Она не падает в обморок, у нее не идет носом кровь. Она другая. Я другой.

А потом я делаю это. Поцелуй — совсем не то, чего я ожидал. Ее губы на моих… воздух, которым мы оба дышим… сомкнувшиеся рты… Я и раньше знал, что у девушек есть языки и губы. Но лишь теперь почувствовал, как влажный миниатюрный кит вторгся в мой рот и повернулся, пробуждая желание, как щелкнули наши губы. Вот как целуются, думаю я. Вот это — поцелуй.

Я справился. ПОЦЕЛОВАН. ИСЦЕЛЕН. Я знаю, почему это нельзя сделать с собой. Потому что нужен чужой язык, иначе никак. Крейн Запятая Флори. Я поцеловал ее, и она жива. С ней ничего не случилось. Она не потеряла сознание, не истекает кровью. Я целую ее снова и снова. Щеки у нее горят. Она закусывает губу. Долго говорит что-то хорошее о нас, а потом, закончив, спрашивает: «Ты знаешь, о чем я?» Я не знаю, но это неважно, и я отвечаю: да. Мы целовались, и я в порядке. Она говорит, что знает, да, нельзя торопиться, и подруги говорят ей то же самое — не жми на газ, полегче, поменьше эмоций.

— Но посмотри, как долго мы ждали. Знаешь, ты понравился мне еще до того, как я увидела твое лицо. Ты такой нежный. Тот парень, что был до тебя, даже не закрывал пакеты с газетами. А ты всегда их перевязываешь. На Рождество ты используешь красные и зеленые шнурки. Ты.

— Да, — говорю я. — Да.

Присматриваюсь внимательнее. Мне нужно убедиться, что у нее не идет кровь. Она говорит, что я — смелый, потому что не боюсь смотреть ей в глаза. Перевожу взгляд на один из ее постеров с той же, что и на стикере, надписью: ПУСТЬ ПРОВИДЕНС ОСТАЕТСЯ ПАРАНОРМАЛЬНЫМ. Но теперь я нормальный. Пусть и Провиденс станет нормальным!

— С этим постером связана одна история, которую я могу тебе рассказать, — говорит Флори. Я лишь теперь замечаю, что она наблюдает за мной, а я сам не свожу глаз с постера. — Но история эта как рассказ для первого свидания, что-то вроде заключительного номера. Я рассказываю ее, чтобы было ясно: я — скала.

Не могу отвести взгляд от ее ноздрей.

— У тебя все хорошо?

Она улыбается.

— Я прекрасно себя чувствую. Мне нравится, что ты внимательный и заботливый. Нравится, что я не чувствую необходимости выдумывать для тебя какие-то небылицы, говорить, что я никогда этого не делала. Мне нравится, что у нас так быстро все сложилось, и ты даже не знаешь ни одной моей истории о первом свидании. Да и можно ли назвать это первым свиданием?

— Да, — говорю я. — Мы можем назвать это как тебе угодно.

Крейн Запятая Флори кладет руку мне на локоть.

— Прямо сейчас мы можем делать все, что захотим. Можем поесть, можем не есть. Можем остаться здесь, а можем выйти. Можем поговорить, а можем помолчать. У меня есть что-то в кастрюле. Есть пиво и немного водки. У меня есть время. Знаешь, мне нравится вот этот час. Мы можем сами решить, что сейчас — утро или ночь. Когда еще такое возможно?

Флори откидывается на спину. Она хороший человек, может быть, самый хороший из всех, кого я встречал. В ней есть какое-то веселое безумство. Помню, как Роджер, когда еще преподавал в школе, сказал, что если бы мы встретили Ван Гога, то, вероятно, разбежались бы, потому что у него не было уха, но отнеслись к нему по-доброму, если бы он держал в руках свои картины. Флори держит в руках свои картины, и у нее это хорошо получается.

И вот теперь она хочет пить и обращается ко мне:

— А ты? Ты хочешь пить?

— Да. Конечно.

Флори возвращается с пластиковым стаканчиком воды, покусывая губу.

— Я так долго, потому что наступила на жевательную резинку. В своем доме. — Она хихикает. — Здорово, да? Я могу рассказать тебе это и знаю, что ты не станешь меня судить, правда?

Мне жаль Крейн Запятая Флори. Я рад, что у нее есть Фронтмен Muse. Наверняка найдется парень, который с удовольствием посидел бы с ней на диване и пофотографировал кота. Думаю, у каждого есть своя пара. Я пью ее воду, от которой пахнет мылом. Что будет делать Флори, когда поймет, что я собираюсь бросить ее? Я хотел бы объяснить, что дело не в ее болтливости, не в комочке жвачки на полу и не в волосках на пальцах ног, которые я заметил лишь сейчас.

— Завтра нам нужно выйти в свет, — говорит она. — Сделать что-нибудь совершенно спонтанное. Хочешь, поедем в Сиконк? Мы даже могли бы взять кота, если он вернется домой. У меня есть поводок.