Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 30)

Наблюдаю, как мужчина во всем белом делает сэндвич с яйцом и переворачивает его так быстро, что со стороны это можно принять за фокус. Я захожу в кулинарию и как нормальный житель Нью-Йорка заказываю завтрак на обед. Посматриваю на соседей — печальные, усталые лица. Вдыхаю запах сэндвича. Ничего вкуснее я еще не ел. Иду к парню, который его приготовил, доношу до него свое мнение, и он кивает. Похоже, не говорит на английском. Или, может быть, ему все равно.

По шатким черным и белым ступенькам спускаюсь в тесный туалет. Брызгаю себе в лицо, пользуюсь зубной нитью, стряхиваю застрявшие в бороде крошки. Местные выглядят по-разному, и все же определить, что я не один из них, не составляет труда. Может, и это изменится, когда мы поцелуемся.

Галерея «Флэр» находится на середине улицы и отмечена двойным рекламным щитом на тротуаре. Сердце колотится, как часовой механизм самодельной бомбы. Я что-то чувствую, какую-то искру, и в ушах звенит тревога. Хлоя. Но, может быть, в такой ситуации это нормально, потому что ничего плохого я не ощущаю. За свое сердце отвечаю я, но не Роджер. Стою у рекламного щита и прислушиваюсь к себе, к тишине и покою. Сердце как будто снова стало тем, с которым я родился. Оно больше не оружие. Чувство такое, будто со мной ничего и не случалось. Жизненный круг, завершившийся на хорошем.

Я иду дальше. Ладони взмокли от пота. Мне нельзя ни торопиться, ни медлить, но вот я стою перед входом.

Однако галерея пуста. Пуста.

Дверь открыта, на крыльце сидит и курит какая-то девушка.

— Выставка в другом, сука, корпусе, — говорит она и выпускает в небо колечко дыма. — Это на углу Тридцать четвертой и Лекс. Ерунда какая, да?

Все как в фильме «Когда Гарри встретил Салли». Впрочем, можно чуть ли не любой вспомнить. Чтобы найти девушку, парень всегда должен пробежать через Нью-Йорк. Теперь это делаю я. Лечу по улице, как все те супергерои, спешившие в то или иное место на встречу с любимой. Бегу и улыбаюсь. Пара девчонок, перехвативших мой взгляд на ходу, подумали, наверное, какой молодец. Теперь я живу здесь. Пробегаю от Челси к перекрестку Тридцать четвертой и Лекс за восемнадцать минут, как настоящий местный. Я уже приближаюсь и ничего не боюсь. Вижу корпус, небольшое, похожее на коробку строение с открытой настежь громадной гаражной дверью. Люди входят и выходят, пьют вино. Слышится незнакомая музыка. Я вхожу. Вижу ее имя на стене. Вижу ее глаза на стене. А потом… Я вижу ее. В белом платье и цветастых сверкающих туфлях. Она существует. Она здесь.

Хлоя.

Она трет правой лодыжкой левую ногу, переступает, как делала в школе. Я все еще не могу поверить, что нашел ее, что мы попали так далеко в будущее и оказались в одной комнате. Хочу подойти к ней, но и хочу подождать, продлить этот момент, это ощущение близости после долгой разлуки.

Иногда мы думаем, что видели кого-то, если видели на фотографии, но здесь передо мной напоминание о том, что это не так. Это напоминание в том, как она пожимает плечами, как закрывает локтем рот, когда кашляет. Я вижу ее телефон, тот, с которого она ответила, когда я позвонил. Джон? Какой-то пижон врезается в меня и даже не извиняется, но по крайней мере и не валится на пол, как Криш. Еще одно доказательство, что теперь все по-другому. Еще одно доказательство, что я безопасен. Поцелован. Исцелен.

Я беру пластиковый стаканчик с белым вином и наблюдаю за ней. Она повзрослела и такой нравится мне даже больше. Жизнь делает нас лучше после того, как делает хуже. Я спокоен. Она пробуждает и вызывает лучшее во мне, даже сейчас, когда и не догадывается, что вообще делает что-то.

Я подхожу чуть ближе. На шаг… другой.

Я уже вижу пряди волос, всколыхнувшиеся, когда она поворачивает голову, словно ожидает меня. Может быть, и ожидает. Конечно, ожидает. Она чувствует меня. Ощущает притяжение сердца. Нет. Да. Нет. Еще один краткий миг. Я вижу веснушки на ее лице, новые и старые, вижу непослушные прядки, своевольные, как и орудие в моей груди.

А потом я слышу общий вздох, знакомый наихудшим образом. Мне даже не нужно смотреть — я уже знаю, что увижу кровь из носа, услышу глухой стук упавшего на твердый пол тела.

И я не могу подойти к ней и подать «клинекс», поцеловать и ободрить. Я сделал ошибку, придя сюда, и мое тело обмануло меня. Я не поцелован-исцелен.

Я — это по-прежнему я. Я по-прежнему в аду.

Я на улице и бегу. Бегу туда, где кончается Нью-Йорк. К Гудзону. Я задыхаюсь и кричу, склонившись к воде. Она молчит в ответ.

Я увидела его. Почувствовала его присутствие. Как бывало раньше, в школе, когда я ощущала его поблизости, слышала сердцем, поворачивалась к компьютеру, когда в пустом окошечке только появлялись пузырьки.

Вот почему я и начала поворачиваться. А потом потеряла сознание. Отключилась и провалилась в темноту.

Сейчас я уже пришла в себя и сижу в задней комнате галереи, а из телефона несется голос мамы: «Тебе нужно больше есть и не принимать стимуляторы и кокаин, ничего хорошего в этом нет. С такими вещами не шутят, и они влияют на твою работу, разве нет? В любом случае пей больше молока. И ты ешь тот миндаль, что я тебе прислала?» Я не страдаю вялостью и не кокаинистка. Я видела его. Видела.

Пью воду и вытираю кровь с колена. Реально только это — кровь, синяки, то, что выхотит изнутри нас, как краска на холст. Я не могу доказать, что видела Джона. Чутье доказательством не является. Но память уже кое-что.

Александра вернулась, суетится и предлагает «клинекс» и кокаин — моя мама не такая уж дура.

— Спасибо, — говорю я и делаю шаг назад, в свою обычную жизнь.

Есть тема, которую мы не обсуждаем и даже не упоминаем. Я на пределе. Весь последний год я понемногу катилась вниз. Поначалу просто «забывала» об интервью, о назначенных встречах, и Александре приходилось переносить их на другое время, а потом я перешла на другой уровень. Можешь сказать, что я сейчас в рабочем режиме? Никакой публичности на ближайшее время. И это все из-за него, из-за Джона. Тот день, когда он убежал, изменил меня. После той поездки на поезде я уже не та, что раньше. Я больше не могу говорить о нем с посторонними. Он видел меня, он ушел от меня, и это важная составляющая человека — испытать, каково оно, когда тебя бросают.

Александра меня знает и треплет по ноге.

— Это из-за того Джона, да?

— Нет. — Я улыбаюсь сквозь ложь. — Но клянусь тебе, я видела его.

Она сует «клинекс» и кокс в карман и проверяет телефон.

— Ха. Похоже, тут какой-то парень тобой интересуется. Говорит, что знает тебя.

Сердце екает.

— Ты серьезно?

Она смотрит на меня.

— Ни фига себе. Думаешь, это он? Джон?

Мы не знаем. Она уже не такая невозмутимая, нервничает, говорит, что мне надо остыть и подождать, что она пойдет за ним, а я посижу здесь и подожду. Я поднимаюсь. Все не так, но у нас с ним никогда легко не было, и я вспоминаю об этом сейчас, когда думаю, что он здесь. Я хочу обнять его и поблагодарить. За мое творчество. Я хочу поговорить с ним, поговорить о нем, и мне этого не хватает. Я много лет не могла говорить о Джоне с Марленой. Она закрыла эту тему еще в колледже, назвала ее моими фантазиями. Моя мама только что не затыкает мне рот, когда я спрашиваю ее о его родителях. Сейчас я чувствую, что готова ко всему, что все мои части стянулись, уплотнились и стали одним целым: девушкой, которая скучает по нему, художницей, которая охотится за ним, и женщиной, которой я могла бы быть, если бы он был здесь.

«Извини, здесь не протолкнуться, держись», — пишет Александра.

Я и держусь. Жду. И вся моя жизнь начинает обретать смысл, становится фильмом с началом, серединой и концом.

В толпе появляется голова Александры, прядь белых блондинистых волос. Вот и он. Вот и он.

Он улыбается. Он, Кэрриг Беркус. Не Джон Бронсон. Перевожу взгляд на Александру, и та делает выразительный жест рукой — какой красавчик, да? Что верно. Кэрриг — красавчик. Как всегда. И он обнимает меня. Но Кэрриг не Джон. С другой стороны, Кэрриг здесь.

Говорит, что я классно выгляжу, и я говорю, что он тоже классно выглядит. Он немного пьян, немного шумен, говорит, что никогда не был на этих артштучках, и я смеюсь и говорю, что все в порядке, а он поверить не может, что я упала в обморок, и я отвечаю, что никогда такого не случается, разве что свалится вдруг на голову старый школьный друг.

Щеки у него розовеют.

— Ты меня пригласила. В смысле… через «Фейсбук». У меня и в мыслях не было… Ты же знаешь.

Я улыбаюсь ему. Эту сторону Кэррига, его добродушие, Джон не разглядел.

Спрашиваю, есть ли здесь кто-то еще из школы. Получается немного неловко. Упомянуть Джона я не могу, потому что Кэрриг сразу уйдет. Как странно. Прошло столько лет, но правила в отношении того или иного человека запомнились и действуют даже спустя годы.

Возникшая заминка преодолена общими стараниями. Он приносит мне вина, покупает мою картину, нервничает и много говорит. Он дерзкий и одновременно робкий, и с ним нелегко.

— Ну что, купил квартирку в Трайбеке[62]. — Ну что — это попытка придать произнесенному далее оттенок легкомысленной небрежности. Но небрежность не в духе Кэррига, и здесь он оказался не случайно, а с очевидным расчетом. — Ты должна это увидеть. Знаешь, оттуда весь город как на ладони. С ума сойти.