Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 31)
Он продолжает, говорит, что был счастлив вырваться из Хобокена, но скучает по тамошним барам. Говорить с ним легко, я все это знаю и умею. Знаю, как вызвать в нем лучшее. Понемногу опускается вечер, зал пустеет. Джон был галлюцинацией. Я потеряла сознание, потому что не поела, и вообразила, что видела его, потому что единственный другой случай, когда я тоже лишилась чувств, произошел в Нашуа, когда он вернулся после исчезновения. Быть с Кэрригом совсем не то, что быть с Джоном. Мы выходим из галереи, и Кэрриг вызывает такси с такой легкостью, будто живет здесь. Оно так и есть, а вот Джон, который сказал, что тоже будет жить здесь, здесь не живет. С Кэрригом я будто возвращаюсь к жизни, тогда как Джон словно тянет меня к этому гребаному искусству, которым я занимаюсь и которое сводится к глазам, к попытке угадать, о чем думает Джон, что происходит за этими глазами.
Сейчас я свободна. Я в такси с Кэрригом. С тем Кэрригом, который пришел в галерею, который говорит, что все эти годы жил в Хобокене[63], где во всех барах до сих пор играют Билли Джоэла[64].
— Ты, наверное, туда и не ходишь, — замечает он.
— Не хожу, — отвечаю я. — Но против Билли Джоэла ничего не имею.
Он — Инопланетянин из фильма, с ним легко и весело, и мне даже неловко за него, потому что только слепой не видит, как он до сих пор хочет меня. С другой стороны, это даже приятно, когда тебя желают так откровенно, словно кусок пиццы. Я могла бы это сделать. Мне нетрудно представить нас и Билли Джоэла. Представить ту, другую, жизнь, где я носила бы цветочные платья и рядом со мной был бы парень, который меня обожает. Он толкает меня локтем.
— Ты чему улыбаешься?
— Пытаюсь вспомнить. Ты ведь не хотел жить в городе, когда мы учились в школе?
— Не хотел. Но знал, что ты хочешь.
Он открывает дверцу такси — спасибо, — потом дверь своего дома — спасибо, — потом задерживает кабину лифта — спасибо, — открывает дверь своей спальни — спасибо, — и, наконец, широкие раздвижные волшебные стеклянные двери, которые ведут на террасу, — спасибо. Он стоит там и смотрит на город.
— Что думаешь? — спрашивает Кэрриг, не глядя на меня, потому что ему и не надо на меня смотреть. Я все это знаю. Знаю, что он сделал это ради меня — переехал сюда, работал, зарабатывал. Все потому, что он не считает себя достаточно хорошим для меня.
Когда я поворачиваюсь к нему — за поцелуем, за его руками, — он не отталкивает меня и не убегает. Он привлекает к себе, обнимает, и двойные двери закрываются.
Семьдесят три часа прошло с того момента, когда я выбежал из галереи. У нее все как-то непривычно, странно тихо. Ни поздравлений никому по случаю дня рождения, ни даже нового селфи. Я сделал ошибку, явившись в галерею, и теперь хочу лишь удостовериться, что она жива, что у нее все в порядке.
В 10:27 вечера обновляю ее страничку в «Фейсбуке» и вижу. Совершенно новый фотоальбом. Сердце ломается, как сухая веточка. Сорок три снимка под таким названием:
С ней парень. Должно быть, парень. Будь это друг, она бы настояла, чтобы поменяться местами, сфотографировала друга — или подругу — топающим по лужам и поместила снимки на странице. Таким невидимым может быть только бойфренд. Бойфренд, появившийся на горизонте в тот самый вечер, когда она потеряла сознание. Я это чувствую.
Ее расшевелил ливень, романтика дождя. И фотографий так много, потому что все в мире открылось ей по-новому в этот день. Я сам в Нью-Йорке почувствовал то же, только я был там один. Я представлял, как буду с ней, и вот она с кем-то другим. Она ослеплена этим маленьким волшебством, дождевыми каплями, смотрителем под козырьком, выполняющим свои обязанности, ждущим. Фотографии с плохой передачей цвета.
Дождь прекращается, появляется короткое видео с тучами, ползущими по небу, которое говорит: «
Следующая подборка фотографий из ресторана с видом на реку. Повсюду огни, мигают свечи. Прокручиваю к началу, хочу убедиться, что ничего не пропустил, и тут меня осеняет. Они потому не фотографировались, что целовались на обратном пути в город.
В ресторане Хлоя ест спагетти. Вот она смотрит в камеру, подперев ладонью подбородок. Глаза у нее даже больше, чем в жизни. Взгляд устремлен на исполнителя, певицу. Губы распухшие.
Хлоя сидит неподвижно, но на самом деле она уходит. Уходит от меня к кому-то другому. И воспринимается это так, словно виноват я, словно мне не следовало ездить туда, словно все случилось из-за меня. Последний снимок черно-белый. Под ним надпись:
Еще несколько недель, и ее нет.
Настройки всех ее аккаунтов изменены. Окошко закрыто. Увидеть, где она и что делает, могут только друзья. А значит, она больше не на заброшенном острове, откуда говорит с надеждой, что я увижу ее сверху. Теперь она за закрытой дверью, где-то в Трайбека. С ним.
Я по-прежнему не знаю, кто он. До того, как Хлоя закрылась, ее друзья оставляли такие записи, как: «ВЫ, РЕБЯТА, ПРОСТО ПРЕЛЕСТЬ, и РАД ВИДЕТЬ ВАС ТАКИМИ СЧАСТЛИВЫМИ». Эти друзья встречали его, но имени не называли. Живет он где-то наверху, как злодей в комиксах. У него собственное патио в небе. Иногда Хлоя выкладывает фотографии того, что можно увидеть только оттуда, из его
Хлоя больше не занимается живописью. На ее сайте нет новых картин на продажу, нет объявлений о выставках в галерее. Иногда я думаю, что парень, с которым она встречается, врач, что она познакомилась с ним из-за меня, потому что из-за меня упала в обморок. Могу держать пари, что это он сказал ей взять паузу. Она так и сделала. Потому что он доктор, а доктора знают, что лучше. Я вижу его в кошмарах. Он преследует меня, оживляет убитых мною невинных людей. Он склоняется над ними, считает, делает искусственное дыхание.
И тут я просыпаюсь.
Один.
А он с ней. Целует, прижимается, сидит с ней в поезде подземки. Я в метро не был никогда. Добрался до Нью-Йорка и ни разу не спустился в подземку. Дни — на Кони-Айленд, ночи — под звездами, на мостах, освещенных сверху. Если он не врач, то, скорее всего, знаменитый актер. Я смотрю на скриншоты ее страниц в «Фейсбуке», сделанные до того, как она ограничила доступ к аккаунту. Смотрю, пока есть силы смотреть. Читаю о том, как «Фейсбук» вызывает у людей желание совершить самоубийство, и вдруг понимаю, что проголодался и пора идти на работу. Организм препятствует твоим планам. Как сказал Лавкрафт, ты всегда можешь убить себя в следующем году.
Еще раз отклоняюсь от обычного маршрута, от
Не представляю, что умру, не разгадав загадку фотографии Хлои под дождем.
Звякает телефон. Сообщение от босса: «
День сегодня тяжелый.
Меня не было не так уж долго, но появились новые подписчики с трудными адресами. В конце концов добираюсь до улицы, на которой живет Крейн Запятая Флори, опускаю стекло и пытаюсь разобрать надпись на прибитой к столбу розовой табличке: «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО КОТА? ЕГО ЗОВУТ ФРОНТМЕН MUSE. ОН МОЯ ЖИЗНЬ».
Поднимаю стекло.
В ящике Флори меня ждет записка: «
Пока читаю записку, сетчатая дверь открывается. Флори видит меня и идет ко мне. Халат распахнут, а под ним короткие шорты и рубашка. Она подходит, останавливается, и ее груди уже передо мной, так близко, как дождевые капли близки к Хлое, когда она наклоняется к ним.
Флори показывает мне палец. Заслужил. Потом поворачивается, входит в дом и хлопает дверью. Я мог бы припарковаться, зайти и извиниться, а потом даже попытаться поцеловать ее. Но я люблю Хлою. Жму на газ, и тут что-то ударяется о машину. Чашка. Пластиковая чашка с надписью