Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 32)

Останавливаюсь. Сердце спокойно. Бьется ровно.

Я выхожу, иду к ней, и она напрягается, говорит, что у меня нет права преследовать ее. Я извиняюсь.

— Не здесь. — Она оглядывается и ведет меня к себе.

Я мог бы уйти. Должен был бы уйти. Я не поцелован-исцелен. Постоянно думаю, как мгновенно это случилось с Хлоей. Полная противоположность тому, что с Флори, у которой нет ни кровотечения из носа, ни даже признаков слабости. Она обматывает вокруг запястья поводок, жалуется, что не может найти кота. Не знает, на что бы ей подцепить меня. Я обнимаю ее, и она не сопротивляется. Говорит, что скучала. «Мне было так хреново… правда. Думала, между нами что-то возникло…»

— Я тоже так думал.

Она отстраняется и ведет меня от рыбок к кухне. Вонь оттуда такая, что я едва сдерживаюсь.

— Надо бы почистить кошачий ящик, но я где-то читала, что так делать нельзя, потому что запах — это дом, а если я все выброшу, то кот может и не найти дорогу домой.

Я беру ее за руку.

— Он вернется. У него есть ты.

Флори смеется. Видно, что в последнее время она много плакала.

— Знаешь, так плохо. К чему только не привыкаешь, когда живешь один.

Она выключает свет и проверяет кошачью дверь. Кормит рыбку. Говорит, что после того, как сбежал кот и пропал я, снова стала принимать золофт.

— Вы, парни, просто не представляете, что делаете с нами.

— С вами, девчонками, та же беда.

— Ты серьезно? — Флори смотрит на меня недоверчиво. — Потому что не можешь попользоваться мной прямо сейчас. Если так думаешь, ты мне здесь не нужен.

Перед глазами Хлоя и он. Я выталкиваю их, но Флори все равно качает головой.

— Не делай так.

— Не делать как?

— Не думай о ком-то еще, когда ты в моем доме.

— Я и не думаю.

— Не лги. Просто не думай. А если вдруг начинаешь думать, возьми и остановись.

Она срывает с себя топ и выставляет свои груди всему свету, который в данном случае представляю я один.

— Вот это я. И меня вполне это устраивает. Не исчезай просто так. Я обойдусь без тебя, но ты мне нравишься.

— Хорошо. — Я придвигаюсь ближе, но ничего не происходит.

Она похлопывает меня по груди.

— Идем.

Иду за ней в спальню, и она просит закрыть дверь.

Стены здесь белые, постель разбросана, и комната напоминает больничную палату. Рыбок нет. И безделушек никаких нет. Там, как я догадываюсь, все было для посторонних, для гостей. А здесь она живет, здесь изводит себя. Она снимает трусы и идет ко мне. Раскрывается, предлагает себя, целует.

Я тоже целую ее, вспоминая, как мы делали это в прошлый раз. Трогаю ее груди, и она не останавливает меня. Елозит по мне, сует мне в рот язык. Она такая медлительная, такая мягкая и бархатистая, сироп, черепахи и старики в креслах-качалках; все медленное, неспешное и неторопливое — это она, это все в ней, и оно надвигается на меня, и я уже хочу ее, чувствую ее и отпускаю тормоза. И вот тогда…

И вот тогда…

Она уже не целует меня. Не дышит.

Кап. Кап. Этот тяжелый запах, удушливый. Нет, нет. Она закидывает голову, глаза набухают, нет, нет, руки цепенеют. Вот так люди и умирают. Жуткая картина. Шея вытягивается, жилы напрягаются. Только что она была как черепаха, а сейчас уже как студень. Энергия вырывается со свистом — ууушшш, рррннн, секундный ужас тишины и бух. Тело валится на кровать.

Я убил ее. Да, я убил.

Открываю дверь спальни. Все ясно.

Рыбы.

Я бегу от аквариума к аквариуму. Одни живые, другие дохлые. Да, рыбы дохнут, но здесь другой случай. Всех этих рыбок убил я.

Вонь.

Я открываю кладовку на кухне. Чтобы добраться туда, приходится убирать хлам. Отбрасываю старые тряпки, журналы, зонтики, и вот наконец он, Фронтмен Muse. Мертвый.

Его тоже убил я. Убил, когда поцеловал ее три дня назад. Дело не в иммунитете Флори и не в страсти. Я обманывал себя, и вот результат — Флори и ее милый котик на подоконнике мертвы. Флори так и не узнала, на что я обрек ее. Я рисковал ее жизнью. Я сделал то, что сам себе пообещал не делать. Я провел эксперимент на другом человеке, поступил с ней так, как Роджер поступил со мной. Ты то, что ты ешь. Флори не подписывала никаких бумаг и ни на что не соглашалась. Она уже не узнает, что была права, когда сказала: «Вы, парни, убиваете меня».

Я иду в спальню и плачу над ней, потому что она должна знать, что оплакана. Я говорю, как мне жаль.

На ночном столике стоят таблетки. Бедная Флори. Пузырьки с прилепленными инструкциями. По телевизору идет без звука «Спящая красавица». Ее убили не таблетки. Ее убил я.

Потому что уже должен был понять, понять раз и навсегда и выбросить из головы все надежды на завтра, на исцеление. Я — монстр. Я — Провидение. Она хотела сохранить Провиденс паранормальным, а я убил ее.

Если есть такое место, как ад, то после смерти я отправлюсь туда.

Глядя на некоторых девушек, вспоминаешь строчку из песни Брюса Спрингстина: «Пусть не красотка ты, но ты в порядке». Вот женщина в моем вкусе — шероховатая кожа, готовая улыбка, глаза, которые могли бы быть чуть больше, такой же рот и ноги, которые могли бы быть и поменьше. Когда такая женщина берет вас на прицел, мир раскрывается и засасывает вас — это секс, это жизнь, это то единственное, что вы можете получить только от женщины. Такие мысли приходили мне в голову, когда мы сошлись с Ло. И то же самое я думаю об этой бедняжке, этой несчастной девушке, Флори Сьюзен Крейн. Так бывает — взглянул на человека один лишь раз, и он уже тебе нравится.

Мне нравятся ее родители — за то, что дали ей второе имя Сьюзен. Мне жаль девушку. Я знаю, что случилось. По словам соседей, она не могла найти своего кота — Фронтмена Muse — и очень из-за этого переживала, а потом обнаружила его в кладовой. На столике таблетки. Открытые пузырьки.

Девушка в большой футболке, с грязными от гравия подошвами.

Почему она вышла на улицу босая? Искала кота.

Внутренний голос просыпается. Я пишу Стейси: «Сейчас буду. Уронил телефон под кровать…»

Что-то подсказывает мне, что эту футболку сама она не надевала. Ящик в комоде задвинут не до конца.

Не сходи с ума, Эгги, это самоубийство. Тебя оно не касается.

Всматриваюсь повнимательнее в ее лицо. Кожа чистая, поры ясно выражены, но есть накладные ресницы, причем наклеены недавно — разбираться в этом научила жена, которая сейчас спит, — а просто так, если никого не ждешь, такое делать не станешь.

Она накрасила веки, разделась, а как говорит Ло, чтобы не казалось, будто ты очень старалась, надо сильно постараться. Кожа вокруг губ немного покраснела. Ее целовали. И мое шестое чувство уже на ногах. Ее не просто целовали. У того, кто ее целовал, была борода.

У меня перехватывает дыхание. Что он здесь делал?

Сейчас не время задавать себе вопросы, пытаться быть логичным, доказывать, что в городе нет тысяч бородатых мужчин. Сейчас я здесь, на месте, и, значит, время сделать прорыв.

На полу в кухне втоптанная в плитку жевательная резинка.

Некормленые рыбки в аквариуме с протухшей водой.

Таблетки, пакетик с датами, недавними.

Он был здесь, потом ушел. Вот почему на коже легкое раздражение — она не привыкла. Вот у Ло, когда я носил бороду, кожа привыкла, и никакого покраснения не было.

Не выдумывай, Эгги. Это просто из-за макияжа. Макияж.

Когда Чаки было два года, когда он не смотрел на нас, не улыбался, а только бился головой о стену, Ло выбросила весь свой макияж. «Здесь один только яд, — сказала она. — Ничего, кроме химии». Тогда она была на моей стороне и мы вместе пытались победить эту штуку, которую называют аутизмом. Помню, как я был потрясен. У Ло совсем не стало ресниц, а без ресниц меньше сделались глаза. Я ничего ей не сказал, но иногда она ловила мои взгляды. Я хотел, чтобы она снова пользовалась тушью, ведь все равно уже поздно метаться. Чаки уже не был внутри ее. Но такая уж она, любовь. Когда хочешь сделать кому-то лучше, когда любишь кого-то, сделаешь все. Все что угодно. Даже если это безумие. А потом, через какое-то время, Ло спустилась вниз с подведенными глазами. Ресницы вернулись.

В гостиной медики высказываются в пользу возможного коронаротромбоза. Девушка умерла от сердечного приступа, и никому нет дела до мертвого кота. Флори Сьюзен Крейн было всего двадцать три года. Шансы умереть для молодой женщины умеренного веса менее одного процента. Такие же, как у моего Чаки, которого приходится держать в комнате с резиновыми стенами. Но все эти шансы не имеют значения, когда речь идет о твоей дочери или твоем сыне.

Флори работала помощником юрисконсульта и за несколько часов до смерти написала своему боссу, сказавшись больной. Электронная переписка определенно была ее любимым занятием. У нее тысячи непрочитанных сообщений, преимущественно от мужчин. Никто из них ее не любил, и понять это не составляло труда даже по тону, который ясно говорил: «Спасибо за очередное письмо, но я все еще тебя не люблю. Попробуй на следующей неделе». Последнего парня, с которым она разговаривала, зовут Тео Уорд.

Ситуация напоминала улицу с односторонним движением. Она писала ему:

Я не должна так говорить, но с тобой так весело.

Из-за тебя я начала смотреть Одноклассники 2.