Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 24)

Сейчас доктор Ву стоит возле черной машины. Она вот-вот войдет, потом уедет, и получится, что я потерял целый день, просидев здесь впустую и даже не попытавшись ни взять под контроль свою жизнь, ни найти выход из этой путаницы.

Я выхожу из машины, и по коже снова как будто пробегают сотни крохотных ножек. Снова то же знакомое ощущение, что кто-то скрытно наблюдает за мной. Оборачиваюсь, кручу головой — никого.

Сосредоточиваюсь на дыхании, дышу медленно и ровно. Надвигаю на глаза бейсболку. Я — Провидение. Иду к ней. Доктор Линн Ву — крепкая миниатюрная женщина, от которой пахнет черной лакрицей и каким-то необычным шампунем. Трогаю ее за плечо.

Она поворачивается. Улыбается.

— О, а ты тот еще красавчик.

— Можно вопрос? Насчет «Ужаса Данвича»?

Доктор Ву смеется.

— Мы не успели охватить что-то за два часа семинара?

Она пытается быть доброжелательной, но я принять ее любезность не могу. Мне нельзя смотреть на нее, так что приходится смотреть сквозь. Подавить все чувства. Сосредоточиться.

— Что, если бы Уилбура смогли исцелить? Уилбур мог измениться. Люди меняются.

— Люди — да. Иногда. Монстры — никогда.

— Но если бы его смогли вылечить, вернуть?

Она смотрит на меня внимательнее. Думает о чем-то.

— Милый, мы встречались? У тебя знакомое лицо.

В груди становится теплее. Я качаю головой.

— Не думаю.

— Что ж… Уилбур потому так быстро рос, что был человеком лишь отчасти. Когда он умирает, крови нет. Он буквально сверхъестественное существо.

— А если бы ему сделали переливание крови? — спрашиваю я. — Если бы заменили желчь, из-за которой он и стал монстром? Разве нельзя было сделать так, чтобы человеческая часть перевешивала другую?

Доктор Ву снова улыбается.

— Ты такой славный. — Я нравлюсь ей и забавляю ее, но она не принимает меня всерьез. Приходится наступать себе на горло, чтобы не рассказать ей обо всем, в том числе и о том, как мне не удалось встретиться с Мини, потому что он знал Роджера Блэра. Меня переполняют чувства. Раньше опасности не было, потому что она — посторонняя, чужая. Но теперь я здесь, и она здесь. Я уже забыл, как быстро у одного человека возникают чувства к другому. Забыл предупредить ее, что я сам в чем-то вроде Уилбура и что у нее есть тридцать секунд, чтобы помочь мне или умереть. Но как это сделать? Как сказать ей об опасности?

— Лавкрафт много пишет о том, что он лишь частично человек. — Я меняю тон, добавляю строгости. — Мы видим Уилбура ребенком, который очень быстро, слишком быстро растет, но остается таким же, как вы или я, у него есть мать.

Она уже не улыбается и не смеется, но серьезнеет и начинает терять терпение. Говорит, что «Данвич» — это часть более объемной мифологии Ктулху и едва ли не самое примечательное в ней — счастливый конец.

Чувствую, как вспыхивают щеки.

— Но ведь он умирает. Уилбур умирает.

— Да. Именно об этом я и говорю. Конечно, мы видим кровавую трагедию, его действия привели к многочисленным смертям, но все ведь кончилось. И мы, читатели, испытываем облегчение оттого, что город победил в этом раунде. Уилбур мертв. Ужас пришел и ушел.

Доктор Ву трет лоб. У нее кружится голова, а у меня истекает время.

— Но ведь все могло закончиться по-другому? — спрашиваю я тихим дрожащим голосом.

Она бросает взгляд на водителя, явно хочет закончить разговор.

— Ты так говоришь, словно в Уилбуре есть что-то хорошее.

— Не такой уж он и плохой. Спас своего брата.

Она смеется.

— А ты молодец. И я уверена, что знаю тебя. Ты был здесь в прошлом году? «Завтрак Ктулху»… в первый день?

Часы тикают. Тот, который внутри, говорит, что время истекает, что мое сердце вот-вот начнет атаку. Предчувствие ужасного охватывает меня. Страх. Негодование. Мой собственный голос доносится до меня шепотом.

— Я лишь пытаюсь понять, как можно было спасти Уилбура.

— Его нельзя было спасти, — резко отвечает доктор Ву. — Убить Уилбура — вот цель, потому что его цель — убить нас. Он здесь, в нашем заднем дворе, и готовится убить нас. Разве может быть что-то страшнее? — Она вытирает лоб. — Мне определенно душно. Я не раскраснелась?

— Но он же отчасти человек, — не отступаю я. — У него есть мать. Есть брат. Он человек. Он начинает как человек.

Доктор Ву идет к машине.

— Может быть, это и есть самое страшное. Не важно, что в тебе есть частичка добра, если по большей части ты — зло.

Из носа у нее стекает капля крови, и я едва успеваю выдавить спасибо. Доктор Ву только что вынесла мне смертный приговор, а теперь она уже садится в большую машину и исчезает, как монстр из книг Лавкрафта. Я заглядываю в вестибюль — там полно веселых, довольных людей. Моргаю. Тру глаза. Да. Нет. Да. Это она. Я вижу ее, и она видит меня, и я застываю на месте, потому что не могу пошевелиться. Это она. Хлоя.

Футболку я купила в вестибюле. Шогготы[49] в самом расцвете. Что такое шогготы, я не знаю, но само слово мне нравится, как нравится и альбом «Nirvana» «In Bloom». Выглядеть чужой, посторонней девушкой, ищущей любви, мне не хотелось, тем более посреди разделенной страсти, одержимых, собравшихся вместе заправить других этой любовью и напитаться ею самим. Стеклянная кабина лифта уносит меня на пятнадцатый этаж, пол уходит из-под ног, и за ним норовит упасть желудок.

— Извините, — говорит незнакомая девушка и открыто, не по-манхэттенски улыбается. — Хотите, сниму этикетку?

Наверху, в конференц-залах и коридорах, толпятся фанаты Лавкрафта, преимущественно мужчины, возбужденные, в тематических костюмах. Они живут ради этого праздника, ждут его, это их Мировая серия[50], их свадьба. Я легко представляю здесь Джона. Представляю, что он нашел здесь дом и стал своим среди этих людей, чего не мог или не хотел делать в детстве. Я чувствую его повсюду; он назвал бы это моим Паучьим чувством. В буфете похожий на Джона парень покупает рогалики. Я подхожу, но это не он. Другой поправляет черную мантию и громко смеется над чем-то. Сердце вздрагивает, но парень поднимает голову, чтобы почесать шею, и это тоже не Джон. Я возвращаюсь в стеклянной кабине в вестибюль и прогуливаюсь туда-сюда. Было бы интересно оказаться здесь с Ноэль, послушать ее комментарии. Я скучаю по ней, скучаю по Джону и чувствую, что голова идет кругом. Прохаживаюсь внизу, пока не убеждаю себя, что разминулась с ним, что он наверху, и еду в лифте с двумя парнями, несущими какой-то бред насчет реконструкции «Ужаса Данвича».

— Извините, — говорю я. — Это ведь книга, да?

Они смотрят на меня так, словно я только что купила футболку в вестибюле.

— Долго объяснять. Но реконструкция была сегодня? Вы случайно не видели там этого парня?

Показываю им телефон с моим портретом Джона. Нет, не видели.

Наверху бесцельно брожу вокруг буфета с выполняющей роль реквизита пустой тарелкой в руке. Кто-то трогает меня за плечо. Оглядываюсь — парень в очках, с прилепленными к бритой голове фальшивыми щупальцами.

— Ты выглядишь такой потерянной. — Он улыбается.

— Просто ищу друга, — объясняю я.

Он вскидывает брови.

— Бойфренда?

— Не знаю. — Звучит странно, но я и сама странная — с пустой тарелкой, с этим не знаю и в новенькой, нестираной футболке.

Парень в очках отступает.

— Удачи.

Беру черствый круассан. Не знаю. Разве такое может быть? Я столько всего знаю. Знаю, что делаю, знаю, где живу. Но и то, и другое не важно, если ты не знаешь, кого любишь. Грызу засохший круассан. С таким же удовольствием можно жевать картонку. Я знаю, что люблю Джона издалека. Идя в кино, я не выключала телефон, чтобы не пропустить звонок, если он вдруг решит что-то сказать. Но ведь любовь — это то, что делают вместе, в комнате, такой, как эта, с вентиляцией и время от времени прорывающимися воплями.

Вывожу на экран фотографию Джона и показываю ее еще одному бритому парню со щупальцами. Он смотрит, пожимает плечами и отворачивается.

— Для меня эти типы на одно лицо.

— Нет, — говорю я. — Точно тебе говорю, он — хороший и просто одержим «Ужасом Данвича». Уверен, он здесь.

Щупальца не могут скрыть разочарование, и за это он мне нравится. Говорю, что у него симпатичный костюм. Он улыбается.

— Если не найдешь своего приятеля, я буду здесь, возле Старцев.

Благодарю его и снова остаюсь одна. Ела ли я что-нибудь в «Тенлис»? Начинаю сомневаться. Внутри, как и снаружи, пусто. Возвращаюсь к лифту и несколько раз катаюсь вниз-вверх, как делаю иногда в метро в Нью-Йорке. Глядя на свое отражение, представляю, как дверь открывается, как Джон входит в кабину и говорит: «Хлоя, мне так жаль».

Люди в лифте обмениваются шутками, которых я не понимаю. Я не говорю на их языке, я здесь чужая. В вестибюле, как и раньше, такое столпотворение, что он напоминает сумасшедший дом. Прижимаю к себе сумочку, осматриваюсь, ищу его в каждой группке, на каждом диванчике, в каждой очереди. Джона нет.

Но и отделаться от чувства, что он здесь, я не могу.

Теперь уже какая-то женщина трогает меня за плечо. Просит сфотографировать ее и ее чудную компанию.

— Конечно, — говорю я, надеясь, что не проявляю неуместного подобострастия. Эти люди так не похожи на ньюйоркцев, они не летят куда-то сломя голову, не спешат успеть на поезд или проскочить на светофор. Я забыла, что такое покой. Забыла, что значит иметь все, что нужно, ни в чем не нуждаться. Женщину, попросившую меня сделать фотографию, зовут Марджори. Три года назад она встретила здесь, на Некрономиконе, своего будущего мужа. Марджори смеется. Фотографировать должен он, но где его искать? Столько всего нужно увидеть! На пальце у нее поблескивает колечко. Ее друзья, с которыми она познакомилась в интернете, жмутся друг к дружке. Вот уж кого не надо просить встать плотнее, щекой к щеке. Они поправляют бейсболки, обтягивают одежду. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.