Кэрол Лоуренс – Кинжал Клеопатры (страница 31)
Вместо ответа Элизабет принялась наводить порядок на кухонном столе. Ее руки дрожали, когда она мыла чайник.
– Я еще раньше почувствовала, что что-то не так. Пожалуйста, скажи мне, что случилось.
Элизабет опустила пригоршню столового серебра в горячую воду, чуть не ошпарив руку.
– Я бы предпочла перейти к другой теме, если ты не возражаешь.
– Как мы сможем стать близкими подругами, если ты настойчиво скрываешь от меня то, что тебя явно беспокоит?
Перегнувшись через кухонную стойку, Элизабет стиснула зубы.
– Кто сказал, что мы должны стать близкими подругами?
– Ну, я думала…
Она повернулась к Карлотте, ее лицо пылало.
– Ты вторглась в мою жизнь под предлогом того, что снимаешь студию наверху. Ты ничего не знала ни обо мне, ни о моем прошлом, ни о том, есть ли у нас что-то общее.
– Прости меня, но я думала…
– Есть только один человек, с которым меня связывает тесная дружба, и она томится в психиатрическом отделении больницы Белвью.
Карлотта встала.
– Мне казалось, между нами образовалось взаимное уважение, – холодно сказала она, но ее нижняя губа задрожала. – Но сейчас ты ясно дала понять, что я ошибалась. Я больше не побеспокою тебя, – схватив перчатки и сумку, она повернулась и вышла из комнаты.
Мгновение спустя Элизабет услышала, как за ней захлопнулась входная дверь. Некоторое время она стояла совершенно неподвижно, единственным звуком в комнате было тиканье настенных часов над раковиной. Затем ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, ее тело сотрясали глубокие, судорожные рыдания.
Глава 24
В 1880 году Нью-Йорк был местом, где можно было удовлетворить практически любое человеческое желание: и греховное, и порочное. Развлечений было предостаточно – здесь были пивные, дешевые музеи, тату-салоны и цирки, кукольные представления «Панч и Джуди» и театры, предлагающие все, от Шекспира до бурлеска. Пороки всех видов были доступны и изобиловали. Вы могли утолить свой аппетит к азартным играм, выпивке, дракам или распутству в любом из тысяч заведений, предлагающих подобные развлечения. На Бауэри нередко можно было увидеть полдюжины салунов в каждом квартале. Возможностей для ставок было предостаточно: от салунов с играми в лото до уличных забав вроде трехкарточного Монте.
Десятилетием ранее в спортивном зале Кита Бернса терьеры сошлись с крысами в жестоком смертельном поединке. (По слухам, самая плодовитая из этих собак – фокстерьер по имени Джек Андерхилл, менее чем за двенадцать минут расправилась с сотней крыс в Секокусе, штат Нью-Джерси.) Зал был закрыт в 1870 году обществом по защите животных, созданным всего четырьмя годами ранее. Однако это не охладило аппетит людей к незаконным формам развлечений.
Наиболее сомнительные заведения располагались в центре города, многие на печально известной Бауэри, в то время как другие были разбросаны вдоль Бродвея. Некоторые из этих притонов беззакония пользовались завидным долголетием – игорный дом Джона Моррисси на Бродвее, 818, просуществовал более тридцати лет. Большинство публичных «адских» игорных были грязными заведениями, обслуживающими пьяниц, моряков и простофиль, а также ничего не подозревающих туристов. Самыми печально известными были притоны для драк на набережной Ист-Ривер. Любой, кто заходил в такое место, рисковал быть ограбленным, избитым, накачанным наркотиками или убитым.
Азартные игры также были доступны состоятельным людям в благородных особняках Парк-Роу. Обычно такие вечера сопровождались изысканными ужинами и винами при свете хрустальных люстр, чтобы расслабить жертв и подготовить к расставанию со своими деньгами. Обстановка могла быть роскошной, но результат был один и тот же: дом всегда выигрывал.
Одним из самых известных – или печально известных – из этих притонов беззакония был концертный салун «У Гарри Хилла» на углу Хьюстон-стрит и Кросби-стрит, где любая вошедшая женщина считалась выставленной на продажу. «Концертная» часть салуна обычно состояла из нескольких пьяных джентльменов, играющих на различных инструментах. Танцы, если это можно было так назвать, включали в основном женщин и в редких случаях мужчин. На самом деле это была некая форма прелюдии, которая могла привести к сексу, а могла и не привести. Хоть это и было запрещено в самом заведении, все знали, что если джентльмен уходил с дамой, с которой он столкнулся в «У Гарри Хилла», то это было сделано с одной целью – вступить в какую-либо форму сексуального контакта. В любом случае предполагалось, что джентльмен купит напитки для дамы, а также для себя. Любого, кто не соблюдает эти правила, попросят уйти, и, если у него была хоть капля здравого смысла, он делал это немедленно. Поскольку вторая просьба может сопровождаться более настойчивой физической составляющей.
Помимо обычных игроков, гангстеров и зевак, клиентами данного салуна были политики, писатели, полицейские и другие члены высшего общества. Этим джентльменам – да и вообще всем, к кому благоволил сам Гарри, – разрешалось пить без необходимости, приглашать даму на танец. Нередко можно было увидеть судью, капитана полиции или известного писателя, задерживающегося в баре. Однако, когда молодой Марк Твен в 1867 году сопровождал нескольких друзей в «У Гарри Хилла», он ушел вскоре после того, как отверг ухаживания довольно настойчивой молодой дамы, поняв ее истинные намерения.
Именно в это уважаемое место отправилась Элизабет, вооруженная, возможно, меньшими знаниями, чем можно было бы счесть целесообразным для молодой дамы, никогда не посещавшей подобные места. «Юные леди не часто носят оружие в сумочках», – подумала Элизабет, нащупав рукой дедушкин кинжал. Она на секунду задержалась у входа в заведение, стоя под красно-синим фонарем, висящим над входом. Ночь была теплой. Хриплый смех, крики и пение перекрывали звуки расстроенного пианино и жестяной скрипки, играющих Buffalo Gals. Пьяные голоса блеяли слова песни:
Ей пришло в голову, что это была ужасная идея, совершенно глупая. Внезапно стало очевидно, что даже с кинжалом в сумочке ей стоит развернуться и отправиться прямо домой. На ее ладонях выступил пот, дыхание участилось, и она почувствовала головокружение. Элизабет уже не была той девушкой, что накануне. Она никогда больше не станет прежней. Часть ее была отрезана. Слабая уверенность, которую она когда-то носила как защитный плащ, исчезла навсегда. Почему она не подождала денек, пока не смогла бы пригласить Фредди присоединиться к ней? Он бы согласился, и его присутствие имело бы место быть в данном заведении. В салуне раздался звон бьющегося стекла, за которым последовали взрывы смеха.
– Как бы отреагировала твоя мать, если бы узнала, чем ты занимаешься? – раздался голос у нее за спиной. Она повернулась и увидела Карлотту с ухмылкой на лице.
– Думаю, что она закатила бы истерику. – Элизабет оглянулась на салун, в окнах которого горел свет. – Я должна извиниться за то, как обошлась с тобой ранее. Ты этого не заслужила.
– Я полностью согласна.
– И все же ты пришла сюда, чтобы встретиться со мной.
– Ты сказала мне, что собираешься посетить это место.
– Но почему ты…
– Потому что знаю, что ты не имела в виду то, что сказала. Тебя что-то беспокоит, и…
– Пожалуйста, не нужно меня расспрашивать об этом.
– Я как раз собиралась сказать, что поэтому прощаю тебя. И тебе не обязательно туда заходить – ты можешь развернуться и уйти. Нет необходимости доказывать что-то мне или кому-либо еще.
– Ты можешь уйти, если хочешь, но я намерена довести дело до конца, – твердо сказала Элизабет, пытаясь внушить себе уверенность. Несмотря на всю ее браваду, в животе у нее было пусто, а ноги подкашивались.
– Я тебя не брошу, – сказала Карлотта. – Веди, Дух.
Элизабет узнала цитату из Рождественской песенки.
– Я думала, ты еврейка.
Карлотта закатила глаза.
– Да, но я много читаю.
Глубоко вздохнув, Элизабет протиснулась в узкую боковую дверь рядом с главным входом. Написанная от руки табличка над ним гласила «Только для женщин» – мужчины должны были входить через парадную дверь, где с них брали двадцать пять центов за эту привилегию. Через боковой вход женщины поднялись по узкой шаткой лестнице. Поднявшись по неровным ступеням, которые, казалось, едва выдерживали вес, они вошли в главное помещение салуна.
Сцена, с которой они столкнулись, напоминала «Ад» из «Божественной комедии» Данте Алигьери. Несколько смертных грехов были выставлены напоказ, наиболее заметным из них была похоть, за которой последовало обжорство под видом безрассудного употребления алкоголя. Комната была обставлена просто. Если не считать боксерских плакатов, расклеенных по стенам, обстановка состояла из простых деревянных столов и пустых пивных бочек, а также нескольких стульев, разбросанных по краям зала. Он был битком набит представителями обоих полов. Мужчины были несколько старше женщин. Они были празднично одеты, некоторые довольно дорого. Мужчины напоминали голодных собак, в то время как женщины демонстрировали фальшивую радость, прикрывающую настороженность. Некоторые особо выпившие выглядели более уязвимыми, но их реакции притуплялись алкоголем.