Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 8)

А дуб стоял, корнями вглубь, вершиной в звёзды, и узел на ветви снова завязался – не тугим, но верным. Для тех, кто придёт не с жадностью, а с вопросом, он станет мягким «яко воск на ладони». Для прочих – камнем. И так повелось с тех пор: где Яга слово держит, там Горыныч огонь бережёт; где огонь бережён, там слово не горит. «Яко мир держится на мере, а мера – на сердце».

Как Ягиня приворожить Кощея пыталась

В тёмном бору, где сосны шептали о былом, жила-была Баба Яга костяная нога. Избушка её стояла на курьих ножках, повертывалась к лесу хвостом, ко входу лицом лишь по слову верному. И было у Яги сердце, как сухой корень омелы: треснет – да не сокрушится, горит – да не плавится. Одною ночью, когда луна стояла над болотом, будто серебряная чаша, пришла к Яге тоска-притоска.

– Ох ты, тоска-печаль, откуда в сердце села? – прошипела Яга, угли в печи шевеля. – Не желала я ни родни, ни дружбы, ни ласки. А ныне, видит Доля, тянет меня к Кощею Бессмертному, что «живёт его смерть на игле», да и в игле той мой сон ночной.

И задумала Яга приворожить Кощея. Сняла со сволока ступу дубовую, взяла помело берёзовое – и была готова лететь. Но прежде – чары.

Вынесла она из сундука скатерть тёмную, на ней – узоры-обереги, древние, кривые, как тропы по мху. Рассыпала три горсти соли: из моря Белого, из земли чёрной, из слёз девичьих – у Яги всё водилось. Поставила кувшин с водою, что «вчера не была, ныне бысть», набранную в ключе, где камень шепчет. На порог вышла и проговорила гласом старословесным:

– Во а́зъ, Яга ведающая, глаголю: «Да будет воля на небеси и на земли», да свяжется путь к Кощееву терему, а слово моё да будет крепко, яко «камень краеу́гольный».

С тем словом ступила в ступу, помелом погнала облака – и полетела. Лес расступался, звёзды, как старые знаки, вспыхивали и гасли. Летит Яга, видит – на опушке трое путников у костра спорят: кто избран судьбой, кто оставлен. Первый – богатырь в кольчуге, второй – скрипач, третий – нищий с котомкой.

– К почтенной матушке не враждуйте, – каркнула Яга, – ночи мало, дел много. Куда дорога держит?

– В Изморозную степь, – отвечает богатырь, – там Кощеевы дозоры, там ветер слова крадёт.

– Эх вы, – усмехнулась Яга, – «не искушайте судьбу, да не искушены будете». Кощея ищу. А вы мне не помеха. – И, кинув в костёр щепоть соли, прошептала: – «Свят, свят, свят» – да не для святости, а для пути.

Огни разом раздулись, и в языках пламени показалась дорога, будто из тени вытянутая. Яга ступила – и оказалась в царстве Кощеева: там трава серебром инейным, там воронья костяная резьба на воротах, там тишина резкая, как нож.

Ворота стонали, когда Яга постучала костяшкой пальца.

– Кто идёт? – спросил голос тонок, как струна.

– Я – Яга, матка 18лесная. Пусти, Кощей, гостя пришедшего. «Мир тебе, дому сему», – проговорю по чину.

Ворота раскрылись. Кощей сидел в высоком кресле, высохший, светлоглазый, как лёд в полночь. На груди у него висел ключик серебряный, тонкий, как нить.

– Яга, – усмехнулся он, – о тебе лес шумит. Чего желаешь? Соли? Костей свежих? Слова старого?

– Любовь хочу твою приворожить, – прямо сказала Яга. – «Любо́вь долготерпит, милосердствует», – так глаголют книги. А мне бы, чтоб ты меня помнил, чтоб сердце твоё не в стылую иглу, а ко мне наклонилось.

Кощей хохотнул, да не весело – в пепел.

– Сердце моё в игле, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке, сундук – на дубе, дуб – за морем. Как приворожишь то, чего в груди нет?

– А я не сердце твоё, – сказала тихо Яга, – я память твою приворожу. «Во нача́ле бе слово», и словом ты связан. Дозволь мне сказ говорить при свечах трёх: у порога, у печи, у изголовья.

Кощей помолчал, язык костяной у него, а слово – жадное. Кивнул.

Развела Яга огоньки: один – тёплый, как хлеб; второй – сухой, как полынь; третий – синий, как зимняя ночь. Поставила рядом: чаша с водой ключевою, веретено рябиновое, да горсть сырых семян.

– Слушай же, – молвила Яга, пальцем рисуя на полу знаки узорчатые. – «Се бо» жила девушка, да не девица, – сама судьба, звали её Память. Она ходила по миру босиком, и где ступит – там трава помнит след, и где вздохнёт – там звуки не исчезают. И встретила она юношу, да не юношу, – Время его звали. Он шёл вперёд и оглянуться не мог. «С нами Бог», – шептала Память, да Время не слышало. Тогда сплела Память ниточку из трёх волос: первый – из детского смеха, второй – из материнской колыбельной, третий – из имен, что шепчут над могилами. Ниточка та не сердце держит – душу за краешек.

Когда Яга говорила, огоньки плясали, вода тяжела стала, как свинец, а семена тревожно шуршали.

– Возьми, Кощей, сию ниточку, – Яга вынула из воздуха тонкую, едва видимую связь. – Не к себе привяжу, к миру привяжу. Как вспомнишь ты то, что забывал веками, так и взглянешь на меня как на ту, что возвращает.

Кощей протянул костлявую руку, коснулся нити – и вздрогнул. Перед глазами у него прошли леса до обледенения, реки до пересыхания, лица – те, что звал «ничейными». И в каждом – укор. Он отдёрнул руку.

– Ты хитра, Яга. Любовь – не на привороте, а на горе и на радости держится. А я горе страхую, радость гашу. Кто меня полюбит?

– Я, – сказала Яга, и в голосе её не было ни карканья, ни яду, – «яко еси моё дыхание и тень моя долгая». Любовь моя не девичья, не сладкая. Она – как кость, как корень, как печной ухват. Я в тебе не тепло ищу, а правду. Приворожу ли – не знаю. Но зов мой ты слышишь, и уже не стать тебе прежним.

Кощей улыбнулся криво.

– Прозорлива ты. Если хочешь – испытай старые чины. Есть у меня сад, где яблоки не гниют, есть озеро, что память отражает, да только истины не показывает. Сумеешь в трёх ночах пройти: в первую – собрать яблоко несозревшее, во вторую – напоить озеро слезой, в третью – молчать до рассвета, – тогда приду сам. Не будет приворота, будет выбор.

Яга прищурилась: задания не лёгкие, а сердце её – упрямое.

– «Да будет!» – сказала она и пошла в сад.

Первая ночь – яблоки светятся, но ни одно не созрело, все твёрдые, как камни. Яга ходила меж деревьев, слушала. Вдруг слышит: одно яблоневое сердце бьётся медленно, но ровно. Подошла, приложила ладонь: там червячок малый, золотой, в кругу спит. Погладила она ствол, прошептала: – «Не мне, не тебе, но миру» – и яблоко отщелкнулось само, дурно созрев, но истинно.

Вторая ночь – озеро чёрным зеркалом, звёзд не показывает, только прошлые лица. Яга стояла, не мигая. Слеза у неё – редкая, как дождь в засуху. И всё же вспомнила она ладони матушкиной, как в колыбели качала, да песнь: «Богородице Дево, радуйся» – да не в храме, а в избе, где дым да молоко. И катится слеза – одна, чистая. Пала в воду – и озеро вздохнуло: «се, помяну». Звуки зашевелились, как караси в тине.

Третья ночь – молчание. Кощей, говорят, придёт смущать: шёпоты, крики, смех. Яга села на корень, руки сложила, глаза закрыла. Ветер приносил сто голосов: «Повернись! Скажи! Спаси!» Она молчала. Вышел сам Кощей, тихий, как тень.

– Заговори, – попросил он. – Скажи, что любишь, что ждёшь, что вернёшь.

Яга молчала. «Молчанием побеждай», – помнила она старую справу. И в том молчании Кощей услышал не пустоту, но место: как пустой горшок для хлеба, как морщинистая ладонь для зерна. Он понял: его принимают не ради бессмертия, а вопреки ему.

Рассвело. «Свете тихий святия славы» коснулся верхушек елей. Яга поднялась. Кощей стоял рядом, ключик на груди дрожал, как лист.

– Приду, – сказал он, не смеясь. – Без чар, без уз. Просто – приду. Но помни: я таков, каков есмь. Мрак – мой плащ, лёд – мой хлеб.

– А я – как да́р, как осина у воды: скриплю, но стою, – ответила Яга. – Не приворожила я тебя, Кощей, а привела к порогу. Дальше – твой шаг.

Вернулась Яга в свою избу. Избушка повернулась к лесу, к тропе, к небу. На лавке – ниточка из волос, тонкая, как паутинка в октябре. Яга не прикоснулась к ней – повесила над дверью, как память.

Прошло три дня, три ночи. На четвертую явился Кощей, без грома, без вихря. Сел на лавку, как обычный путник. Смотрел на печь, на полки, на травы в пучках.

– Чаю? – спросила Яга.

– Чаю, – ответил он.

Пили они молча. На столе лежало яблоко недозрелое, но истинное. За окном озеро, что помнит. В сердце – тишина, в которой слышно, как мир дышит.

– «Слово плоть бысть», – сказал Кощей наконец. – Я остаюсь на ночь.

– «Аминь», – ответила Яга, но без храмовой тяжести, а как старуха, что согласилась на добрый ветер.

Так и началось у них не привороженное, а выстраданное. Баба Яга осталась Ягой – с костяной ногой, с хитрым глазом, с песнями, что старше трав. Кощей остался Кощеем – сухим, хрупким, ледяным. Но там, где «во а́зъ» встречается со «с нами Бог», нашлось место двум одиночествам – быть рядом, не пожирая друг друга.

А ниточка из трёх волос по-прежнему звенит над дверью, когда ветер поёт. И если ночью идти мимо той избушки, можно услышать: шепчет Память Времени, а Время – не бежит, а задерживается на один человеческий вздох. И это – вся магия, что сильнее любого приворота.

Бывальщина про ведьму плачею

Мне дед говорил, а деду его прадед, а тому – старый сторож при кладбище: бывало дело в нашем уезде, где река бежит, а над нею церковь белая стоит, небом умытая. И случилось там в пост великий, во среду светлую, когда «времена и сроки у Господа суть», купеческую дочь, единственную и ласковую, занесли в храм на отпевание.