Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 7)

Так дошла она до болота крутого, где кочки «яко спины лягушачьи», а вода глаз не отдаёт. Из тумана вынурнула избушка – повернулась к лесу клювом, к дороге задом. Радана трижды постучала костяшкой рябины: «Избушка, избушка, стань ко мне передом». Избушка посопела, «яко печь сытая», повернулась. Дверь скрипнула: «Кто там, кто есть?» И вышла баба Яга – нос крючком, зуб один меж губ, глаза – «яко угольки в печи». «А, рыжая! Аз тя чаяла. Идём, внучка, хлеби травяной, весть неси».

Села Радана за стол корявый, на котором соль чёрная, хлеб тёмный, квас с тмином. Яга поставила горшок: «Ешь, яко из рук матерних». Поела девица, рассказала: как встретила трёх всадников – красного, белого, чёрного. Яга кивала: «Знаю, знаю. Сии трое – верёвка времён: «утро – за край, день – за середину, ночь – за узел». Коль их услышала – можешь и избушку понять».

«А как её понять?» – спросила Радана, гладя стену шершавую. Яга постучала костяшкой: «Избушка – не дом, но порог. «Яко рекомо: меж лесом и селом, меж живым и спящим». Кто войдёт – да с пустыми руками, тот выйдет с пустою душой. Покажи, что даруешь». Радана вынула: росу утреннюю на травинке – дар Рассвета; белую нитку – меру Дня; уголь-искру – тайну Ночи. Положила на стол. Избушка загудела: брёвна зашептали «яко пчёлы в тёплый день», окошко высветилось, печь вздохнула.

«Добро, внучка, – сказала Яга, – ученье примешь. Но прежде – испытание “яко водами и огнём”. Вынеси на крыльцо три посудины: в одну – воду розову рассветную, в другую – молочную дневную, в третью – чернильную ночную. Придут странники – кого чем напоишь?» Радана вынесла. Вскоре постучали три тени: старик-калека, дитя заплаканное, женщина с узлом тяжёлым.

Сначала старик: руки дрожат, глаза мутны. Радана подумала: «Что старику? Тепло тихое». Дала ему воду розову – рассветную. Он отхлебнул – и взглянул ясней: «Благодарствую, внучка: “яко из мрака поднял еси мя». Потом дитя – щёки солёные от слёз. Ведьма дала молочную – дневную. Ребёнок улыбнулся, смех «яко серебро» зазвенел. Наконец женщина, плечи ломит, узел «яко камень». Радана подала чернильную – ночную. Та выпила – и вздохнула глубоко: «Тяжесть отступила. Во тьме нашла покой».

Яга захохотала, но не зло, а «яко ворона умная»: «Угадала. Рассвет – тем, кому встать; День – кому жить; Ночь – кому забыть боль. Помни сие: не все ключом солнца открываются, иной – лунною тишью. Взайми у троих – раздай троим». И добавила: «А ныне – дар тебе. Слышишь, как лес дышит? Возьми слово древнее: “Стань, как надо, да не как любо”. Коли к порогу придёшь – спроси не дом, но сердце: готово ли?»

Ночь легла на крышу, звёзды «яко маковые зерна» посыпались. Радана вышла на крыльцо, погладила перо совиное, что висело под притолокой. Рассветный всадник где-то далеко уже точил копьё о край неба; белый – складывал меру в ладони людей; чёрный – развешивал сны на ветвях. Избушка тихо повернулась, «яко кошка на тёплом месте», и прижалась к корням. Яга изнутри крикнула: «Поминай, внучка, да забывай – “яко время держит, а сердце ведёт”».

И пошла Радана дальше дорогой меж миров – легка, да не легкомысленна; огненна, да не палящая; тихая, да не немая. Где шла – там травы становились выше, дети меньше плакали, старики глубже спали. Люди потом сказывали: «Ходила рыжая ведьма, у Яги учёная. Кому – рассвет поднесла, кому – день, кому – ночь. «Яко кому что нужно, тому то и добро». А избушка на курьих ножках стояла по-прежнему – страж порога, дом дороги, «яко слово меж вдохом и выдохом» – и ждала, пока новая душа постучит: «Стань, избушка, ко мне передом», и принесёт три дары – утро, полдень и тишину.

Спор Ягини и Змей горыныча

В темный бор, где туман «яко полог невидим» лежит меж елей, а мхи шепчут древним словом, прилетела Баба Яга в ступе – с пестом, как с жезлом, и с метлой-помелом, которым следы заметать. И была ночь чёрна «яко смола кипящая», лишь луны рожок цеплялся за ветви. Из-за сопки, сквозь дым и жар, выпростался Змей Горыныч – триглав, трёхъязычен, каждый глаз «яко уголь тлеющий». Крылья его шевельнулись – и запахло грозой и кузнечным горном.

– Ой ты, Яга-ягаиха, лесная владычица, – пророкотал первый глас, низкий, как подземный колокол. – Чего ступой своей в траву врезаешься? Земля – не твоя, не моя, а общая. «Яко всяк путник – и гость, и страж».

– А ты, змий могучий, – зыркнула Яга, – крыльями не махай, росу не руби. Мне по росе вести идти, а не в пыли вязнуть. Время ныне тонкое – «яко нить паучья», меж осенью и зимою, меж бодрствованием и сном. Не к битве пришла, к слову пришла.

Зашипел второй глас, острый, как стрелка ледяная: – Слово твое кривое, яко корень старый. Ты гостьям рада, коли с дарами, а я рада пламени – оно одно не врёт. Давай спорим, Яга: чья сила вернее – твоя хитрая, травная, или моя прямая, огненная?

Третий глас, задумчивый, поднялся «яко дым над омутом»: – Судия нам кто? Людям не верю – «яко язык их скор, сердце мнительно». Лесу не верю – он обоим нашим ведом. Может, пусть ночь рассудит, что старше – жар или знание?

Яга усмехнулась, зуб на зуб положила, пестом землю легонько ткнула: – Ночь – моя сестрица. Но не попрошу кровницу судить родню. Пусть дорога решит. «Путь – яко река: кого несёт – того узнаёт». Станем три дела творить. В каждом – мера и толк. Кто дело вернее свершит – тому честь. Согласен ли?

Горыныч расправил шеи, чешуёй звякнул «яко сталь закалённая»: – Согласен. Назови первое дело.

– Первое – разбудить деревню, да не огнём, – сказала Яга. – Там дитя заболело, плач его «яко сверчок в печи» тонок. Надобно утро привести без страха.

Первый глас рассмеялся: – Без страха? Что ж, попробуем.

И поднял он крылья, и легонько дохнул жаром на восточный край. Но дым, хоть и тонок, окутал крыши, и собаки залаяли, и дети заревели – пробудилась деревня, да с испугом, с кашлем и слезой.

Яга же ступу повыше приподняла, метлой полукруг начертила, шепнула: «Восток, восток, проснися, светом пролейся, яко молоко тёплое». Дотронулась пестом до ольхи – и птица отозвалась. Песнь пошла бережная, «яко криница журлит», и окна одно за другим засинели, зашуршали половики, загремели ковши. Проснулась деревня – не от страха, от света. Яга лишь плечом повела: – «Яко слово мягко – и камень обтекает».

Другое дело назвал Змей, чтобы равно было: – Есть болото меж кочек, зевающее, «яко пасть голодная». Путник в нём тонет. Надо тропу проложить.

Яга кивнула: – Делай.

Первый глас ударил жаром – вода взвыла, ушла паром, муть осела «яко свинец». Осталась корка хрупкая; ступил путник – и провалился бы, кабы не Яга. Она метлой тростник перетянула, связала «яко косу девичью», шепнула: «Стойте, слова держите». Положила пучки меж кочек, пестом прижала – и вышла тропа живая, упругая. Люди прошли – и не провалились.

Третий глас прогремел с уважением: – Сила твоя в терпении, старуха. Но будет третье дело – моё любимое. Стоит в чаще дуб-сторож, «яко столп небесный». Под ним клад заклят, смех да горе поровну. Кто откроет – того и правда.

Полетели они к дубу. Стоит исполин шершавый, корни «яко змеи сонные» в землю уходят, соки шумят «яко море под корой». На ветви – узел слова, древний. Горыныч загорелся всеми тремя головами, дунул – кора потрескалась, смола стекла, но узел не развязался. Дунул снова – дуб застонал, листья почернели, а узел лишь крепче стал: «яко кто злее давит – то крепче держит».

Яга ступу на землю поставила, на корень села, вздохнула. – Не огню здесь дело. Здесь – памяти. «Яко помнить – тако жить». Дай-ка, змий, язык твой лютый – не для жжения, для слов.

Змей удивился, но высунул язык – длинный, раздвоенный, «яко тропы в распутье». Яга сняла с шеи костяное веретёнце, намотала на язык невидимую нить, зашептала: «Бысть-небысть, жили-были…» И стала сказ выворачивать, как рубаху наизнанку: и про семя дубовое, что в ладони старца лежало; и про девицу, что слезу уронила – в землю, и от той слезы сок стал сладок; и про кузнеца, что к корню приклонился и просил силы не на брань, но на ремесло. Чем дальше Яга говорила, тем сильнее тихо гудел дуб, узел на ветви слабел «яко лёд под солнцем». Наконец – хлоп! – и развязался.

Из-под корня вышла не злато-каменья, а голос – чистый, тонкий, «яко струна гусельная»: «Не вам владеть, а вам хранить. Кто узнал – тот отвечает».

Горыныч трижды моргнул – тлеющие угли в глазах его поблёкли, стали мягче. – Спор наш, Яга, как дым развеялся. Ты не сильнее меня, и я не сильнее тебя. «Яко правое крыло без левого не летит».

– Вот и разумел, огневик, – улыбнулась Яга. – Ты – страж поля бранного, грозы и перепек хлеба. Я – страж троп, младенческого сна и языка людского. Вместе держим край, чтоб не распался. Спориться можно, да жить – ладиться.

Первый глас проворчал, но без злости: – А что людям сказывать?

– Сказывай, как есть, – ответила Яга. – «Яко слово не лжёт, коли к сердцу привязано». Скажи: приходили к дубу – не золота искали, памяти касались. Не всякая сила – пламя; не всякая мудрость – тьма.

И вернулись они каждый в своё: Горыныч – к облакам и утёсам, где гром «яко кузнец» куёт молнию; Яга – к избушке своей на курьих ножках, что поворачивается «то лесом, то полем», да к травам, что шепчут: «Помни, помни». Иногда, в ночь погожую, слышно было над бором трёхголосое пение – не яростное, а равное, «яко хор братский». И дети спрашивали у матерей: кто поёт? Матери улыбались: – То спорят да ладятся. «Яко без спора нет ума, без лада нет дому».