Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 6)

В ночь пред Дмитриевой субботой, когда поминают роды, поднялся туман с болота, густой, «яко кисель студёный», и повис над кладбищем церковным. С утра сторож Тимоха прибежал, кричит: «Ой, батюшка, беда! Земля хлюпает, кресты трещат, и слышу – ногтями по крышкам, по крышкам, да шёпот меж сосен: «Пусти нас в тёплый мир, пусти к огню живому». Поп Венедикт только перекрестился: «Не устрашится сердце моё. Аще Бог с нами, кто против нас?» – и велел колокол зазвонить «во успокоение душ».

Сошёлся люд к церкви, кто с огарком, кто с веточкой полыни, кто с кутёй поминальной. Жёны плачут, старики крестятся частенько. И вот – над порогом, над слюдяными окнами – тень поползла, «яко дым без огня». Двери сами собой заскрипели, и вошли трое. Не то живые, не то «восставшие от земли»: лица бледны, «яко воск на морозе», глаза тёмные, глубинные, и губы шепчут неслышно. Люд ахнул, поп шаг вперёд сделал.

«Рабы Божии, – молвит ровным голосом, – именем Господним повелеваю: умиритесь, идите в покой, да не смущайте живущих». Первой стояла старуха Домна, померла ещё на Рождество. Узнала её невестка, вскрикнула и к полу – а Домна на порог глядит: «Не пускает огнь чистый», – и шепчет: «Воды дай, внучка, горло сухо». Поп строг: «Не причастно мёртвым питие живых. Писано: «Да не приидет тень на светильник17». И поднял крест.

Они отступили на шаг, «яко волны от камени», да не ушли. Послышался снаружи стук, «яко кости в сундуке». Из-за ограды повалили прочие: кто в саване порванном, кто с землёй на волосах, кто весь, «яко тина речная». И каждый шепчет своё: «Долг невыплаканный… слово невысказанное… имя забытое…». Поп Венедикт понял: не по голоду они пришли – по памяти.

Зажёг он свечи перед иконами, расставил соль «крестом», полынь над притвором закрепил и начал читать канон за упокой. Голос его под сводами «яко звон серебряный», а за дверьми – шур-шур ногтями, стон, да «ахи без дыхания». С каждым стихом тени бледнели, «яко иней на солнце», но не уходили – стояли у порога, как вода у плотины.

Тут выбрался вперёд один – молодой, в глазах тоска лебяжья. Погиб на сенокосе, водой захлебнулся. И прямо в церкви воздух похолодел, «яко подле ключа». Шепчет: «Батюшка, не отпет я был. На скорую руку в землю спустили, без звона, без свечи, без слова. Впусти – догори свечка моя». Поп глянул на народ: многие опустили головы – стыдно стало. «Буди благословен день сей, – молвит Венедикт, – отпоём тебя, чадо». И стал читать особый чин, «яко должно». Молодой расправился, улыбнулся тихо – и стал прозрачен, «яко пар над рекою», понемногу растаял. Люд вздохнул свободней.

Но вслед ему шагнул другой – кривой, горбатый, да глаз сверкнул «яко уголь под золой». «А мне, батюшка, чего? Кровь мою не сыскали, убийцу не назвали. Имя моё забыли на поминках, а доля моя горька. Не уйду, доколе не возопиешь». И как поп слово начал, так тот заскрипел зубами, да ладонью по порогу – «царь-порог, пусти меня». Полынь зашипела, соль потемнела, свечи заколыхались. Люд застонал: страшно стало, «яко перед лихорадкой». Поп Венедикт перекрестил его трижды, «яко повелось от дедов», да стихом крепким ударил: «Изыди печаль, умирися злоба». На миг притихло, но тень не ушла: «Имя назови. Имя укажи». А имя-то – тайное, людское, грешное.

«Не дана мне власть суд творить, – сказал поп тихо. – Мне дана молитва». И снова начал канон. Тогда от ворот рвануло целой толпой: вдовы забытые, младенцы, «неположенные в землю с крестом», да те, что от бедной смерти, без поминок. Шепоты смешались: «Помяни! Помяни! Помяни!» И стало в церкви тесно, «яко в житнице в урожай», хотя дверь всё ещё держала их невидимой чертой – солью да словом.

Поп Венедикт пот лбом роняет, голос садится, руки дрожат. Понимает: одной молитвой не утишить всех – память людская дырявая, сердце человеческое лениво. Отпевай не отпевай – если в сёлах не помянут, если долги не возвратят, «тень на пороге стоять будет». И вспомнил он слово древнее: «Жив живыми спасается, мёртв мёртвыми поминается». Обернулся к людям: «Вы, живые, долг платите: имена вспомните! У кого чей грех – принесите, положите перед огнём, да не утаивайте. «Яко сказано: истина свободит.»

И пошёл по церкви шёпот: кто бумажку сложил с именем забытого, кто свечу поставил за соседа, кого при жизни не любил. Старуха Авдотья вывела трясущейся рукой: «За Степана бродника». Парень Федька выпалил: «За Фому-колдуна» – хоть и боялся его. И как полетели эти имена «яко горох по полу», так за дверьми шум стихать стал, «яко дождь, уставший стучать по крыше». Многие тени посветлели, кланяясь, «яко травы при ветре», и отступили к ограде.

Один только – тот горбатый – всё стоял, «яко кол». Зубы скрипят, глаз чёрный глядит. «Имя моё скажи, батюшка, покажи руку, что кровь пролила». Поп Венедикт опустил глаза: не знал, не ведал – дело давнее, «яко пень в болоте». Он и так, и сяк – молитвой, свечой, кадилом – не берёт. «Не дано мне, чадо, суд вершить. Время скажет, земля откроет». – «Не уйду», – шепчет тень, и холодом повеяло, «яко от зимней проруби». Тут свечи вдруг разом вздохнули и погасли – тьма в церкви «яко мешок».

Люд ахнул, кто на колени, кто к стене. Поп ощупью к аналою, кремень – огонь – фитиль. «Господи, помилуй!» – да не берётся огонь, «яко мокрый мох». А из тьмы голос: «Не светом ты меня, батюшка, удержишь, а правдой». И понял Венедикт: дошёл до края – тут власть не его. «Будет тебе имя, – сказал он, – когда свидетели встанут. До той поры не переступишь порога, “да не смешается правда с кривдою”». И последний раз крест осенил дверь «крестом воздушным», солью порог присыпал, да произнёс слово твёрдое: «Запрещаю».

Тень завыла тонко, «яко струна», ударилась в невидимую преграду, рассыпалась искрами холодными – и в землю ушла, «яко вода в песок». Но не в покой – а в ожидание. А прочие – кто с именем, кто со слезой – улеглись тихо, «яко колосья после ветра», и кладбище стихло.

Утром люди вышли – на ограде соль чёрная, полынь сухая, кресты целы. Поп Венедикт стоял белый, «яко мел», голос шепчет, сил нет. Сказал он люду: «Не надейся, братие, на одну церковь. Дом свой держите чист: имя чтущее – душу спасает. Поминайте вовремя, долги возвращайте, слово завершайте, “да не будет тени на пороге”». И добавил: «А того, кривого, вспомните: кто видел, кто ведал – выходите с правдой. Иначе придёт опять в субботу мясоедную, и снова тьма встанет перед дверью».

С той поры в Ладожской стороне пошёл обычай: на Дмитриевскую да Родительскую нести не только кутью, но и записки с «именами забытыми». Полынь над притолокой держали, солью пороги присаливали, вод в полночь не смотрели. И говорили старые бабы у ворот: «Не всякую тень молитва берёт – некоторую правда берёт. “Яко рекомо есть: свет светом, а тьма да отступит». А про попа Венедикта сказывали: смирил он многих, «яко пастырь добрый», да одного не смирил – и в том его мудрость явилась: «не ему суд, а времени». Так и живут: имя берегут – и дом бережётся.

Избушка Ягини

В старом бору, где сосны шепчут «яко старцы седые», стояла избушка на курьих ножках – косая, космачёвая, крыша мхом обросла, окошко одно – «яко глаз колдовской». Жила там баба Яга, «костяная нога», да не злая наповал, но мудра «яко древо глубококоренное». И случилось раз, что на опушке той дороги, «какова меж мирами проходит», шла юная ведьма – рыжеволосая, с косами огненными, плат узорный поверх плеч, зелья в кошельке, травы сушёные в венке. Имя её было Радана, «яко радость утренняя», и шла она в гости к Яге – учение брать, да мудрость проверять.

Шла Радана, «яко свет пробудный», а навстречу ей всадник красный – конь розжаренный, грива пламенная, копыта искры сыплют. Очи у всадника ясные, «яко зоря утренняя», плащ алый-алый. Сказал он голосом звенящим: «Здравы буди, девица огнекоса! Аз есмь Рассвет – гонец первых петухов, стучащий в окна сонные». Радана поклонилась: «Будь благ, красный всадник. Научи, как сердце пробуждать, да чтоб не сожечь». Рассвет улыбнулся: «Помни: “яко солнце встаёт – так и слово истинное, тихо и верно, не огнём, но теплом”. Не спеши жечь – буди». И исчез, «яко дым над росой».

Шла дальше девица тропой жилистой, где след звериный перекрестился с птичьим крылом, и сквозь ветви пал свет ровный. Вышел всадник белый – конь молочный, глаза «яко лёд родниковый», плащ бел, «яко полотно утреннее». Рек он: «Аз есмь День – мерило пути и дела. Где я – там мера и ясность». Радана спросила: «Как держать меру, коли сердце горячо?» День ответствовал: «Положи в ладонь тень и свет – смотри, да не суди скоропал. «Яко рече мудрый: всяко делу своє врємя, и всяко врємени – своё дело». Кивнула Радана, спрятала слово в сердце.

К полудню лес заговорил громче: кукушка смолкла, сова зевнула, треснули сучья – и настала тишина. Шла ведьма, «яко тень огненная», и к вечеру увидела всадника черного – конь чёрен «яко смола ночная», грива – ночь в звёздной пыли. Плащ – бездна, голос – «яко шелест крыльев над озером». Рече он негромко: «Аз есмь Ночь – страж тайн и снов. Не бойся темна: «яко в тьме семена почивают, дабы взойти во свет». Но помни: кто без свечи пойдёт – блуждать будет». Радана поклонилась низко: «Дай же, Ночь, меру страху моему». И дал он ей уголь-искру: «Сей огонь немолвный – не жжёт, но ведёт».