Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 5)

Про Домну пошёл разговор сильный. Один скажет: «Святая», другой – «ведьма лихая». А она ходит своим путём, не спорит, «яко вода камень точит». На Троицу травы святит, на Купалу костры обходит, шепчет древние слова: «Рожаницы-матери, не гневайтесь, дитяти не бейте, пути не ломайте». И кто слышит, крестится, а кто не слышит – спит, «яко дуб вековой».

Пришла, однако, в слободу зима лютая, «яко волк голодный». Заболела девица Домникина, тонка была, «яко тростинка», да ещё любовь на сердце – не ест, не пьёт, сохнет. Мать её к Домне: «Спаси, матушка». Домна в избу вошла, в углу огонь разожгла «от огнива древнего», вынула из пазухи три иглы: серебряную, костяную, сосновую. «Сие – три пути, – сказала, – выберет сердце». Прислонила серебряную к виску – звон пошёл тонкий, «яко звонец под куполом»; костяную к запястью – теплота разлилась; сосновую к груди – смола запахла, глаза у девицы прояснились. «Любовь твоя – не плотская, но путевая. Пойдёшь за кустарьём – слезами изойдёшь. Сядешь за прялку – песни найдёшь. Тако тебе суждено». Девица вздохнула, улыбнулась тихо, с тех пор стала певуньей: голос её на ярмарке звенел, «яко струна гусельная», и парни перестали её тянуть в дорогу, слушали и кланялись.

Но не всем по нраву. Нашёлся однажды писарь волостной, важный, «яко индюк на солнце». Сочинил бумагу: «Ведьмовство искоренить». Послали к Домне стражников. Пришли – нет в избе Домны-Матери, только на лавке полотенце белое да травы в пучках. Окно приоткрыто, морозный узор «яко письмо нездешнее». И слышится с порога голос – не голос: «Не ищите меня среди стен, ищите среди путей». Стражники перемигнулись, да и ушли, «яко вошли».

А поутру бабы нашли Домну у родника под горой. Сидит она, руки в воду опущены, «яко корни в землю», глаза прикрыты. «Матушка, вставай!» А она отвечает: «Не время мне встать. Многим ещё рождаться». С тех пор как кто в слободе роды примет – в окне на миг огонёк вспыхнет, «яко звезда падающая», и шёпот пройдёт по углам: «Тако было, тако есть и тако буди». И дитя родится живое, крикливое, а мать крепнет скоро.

Скажут ныне: «Где Домна-Матерь?» А и ныне тут. В берестяной ладанке, что над колыбелью висит у каждой честной хозяйки; в траве, что на рассвете блестит; в узле, что повитуха вяжет не для колдовства, но для памяти. Ибо «всяка вещь именем держится», а имя её – Матерь. Кто с уважением скажет, тому помощь будет. Кто насмехом – тому тьма в окна глядит.

Тако слушайте, дети и внуки: не гоните от порога ту, что приходит в тишине. Не ругайте рук, что жизнь вытягивают «яко нить из кудели». Берегите хлеб, воду и огонь – три свидетеля рода. И помните слово старое: «Не обидь повитуху – обидишь судьбу». Так повелось издавна, и да пребудет.

Купеческая дочь и Вурдалак

В граде широкоторжном, на Великом пути, жил купец Богдан, богат был товарами, да душой тёпел. Имел он дочь-голубицу, Марью светозарную: косы «яко лён златой», глаза – «яко небо в тиху зору». И была при Марье служанка тихая – Дуня, сиротина, с лица бледна, речи немногой, ходит – не шелохнётся, вздохнёт – огоньки в лампаде дрогнут. Люди шептали: «Не проста та, не здрава та», да кто услышит людской шёпот, коли забот купеческих полны закрома?

Пришёл к Богдану сватовник честной – воеводич Яромир: «Желаю, – глаголет, – руки у дочери твоей. Род наш древен, дом наш крепок, честь – камень горний». И соглася Богдан, назначили свадьбу на Спаса, дабы яблоки святы благословили союз.

На той неделе пред Спасом, как полночь пришла и колокол в тишине «яко гром малый» возглаголал, коснулась Марья зеркала водяного – в чаше серебряной воду держала, приметой старой красу поглядывала. И вдруг почуяла: холод тянет «яко из-подо земли», дыхание чьё-то за плечом. Оглянулась – никого. Лишь свеча моргнула и погасла, а из угла шёпот: «Не тебе венец, красна панна15…»

Марья перекрестилась: «Господи, сохрани!» А Дуня вышла из тени – смиренная, да взгляд как у ночного зверя: «Не бойся, матушка. Я все за тебя сделаю, и венец, и кражу взгляда людского отведу. Ты только плат узорный оставь на окне – знак судьбе». Марья, доверчивая, положила плат, «яко снег бел», на подоконник, а Дуня в полночь волосы расплела – длинные, как темный ручей, да слова старые шепнула: «Да буди мрак свету покров, да буди имя именем: мое – твоё, твое – ничьё».

Настал день свадебный. Гости сошлись, музыка грянула, каравай «яко солнце малое» вынесли. Не узнать Марью: бледнее снега, молчаливая, под фатой – будто иней. А Дуня при ней – то ли за подружку почётную, то ли тень неприкаянная. Идет не невеста, а тишина идет, и от тишины холодок по спинам.

В храме священник псалом взял, да свечи что-то чадят. Колосья в венках шепчут: «Не та, не та!» Яромир руку подал – ледом свело, но терпит: мужу – стойкость. И когда корону золотую на чело возложили, услышал купец шорох, «яко мышиный на складе», да увидел – на полу у ног невесты тонкая нитка тянется, черна-черна, уходит в щель каменную.

В ту же ночь после пира, когда гусли смолкли, а гости разбрелись, молодой привёл невесту в терем свой. Снял фату – и ахнул: лицо её – прекрасное, да без крови живой, бело «яко полотно похоронное», глаза – глубоки, без дна. «Кто ты?» – шепнул. А она улыбнулась тонко: «Жена твоя, господине, как судилось». И ветер за окном завыл, будто волк у межи.

На заре у печи сидела кормилица стара: знала она «словеса древние» и «приметы недобрые». Вошла к молодым, да в узелке травы принесла – зверобой, чабрец, полынь горькую. Под дверью рассыпала, под окнами кресты соляные положила. «Не к добру, – шепчет, – не к добру венчались. Слышала ночью: идет кто-то по крыше – не шагом, а скольжением, и когтем чертит». И рассказала: в их краях водится вурдалак – «мёртвый живущий», кровь живую тянет, образ чужой носит «яко рубаху заёмную». Любит он свадьбы – веселие людское, тепло, огонь, да подменит там живую, возьмёт дом и род на погибель.

Тем временем Марья, истинная, очнулась в чулане темном, руки её связаны не верёвкой, а волосом длинным, холодным, «яко змий шёлковый». Шепчет в темноту: «Матушка-Богородица, изведи!» А оттуда – ответ тонкий, голос Дуни: «Не тебе венец. Твоё – в тени. Моё – при свете». И стукнуло в стене «яко сердце чужое».

К ночи второй осмелился Яромир. Пошёл к старцу-страннику, что жил у речной излучины, травы сушил, книги читал «на глаголице ветхой16». Старец выслушал и молвил: «Венец у ворожея, имя у ворожея. Возврати имя – возвратишь душу. Знай: вурдалак не терпит трёх: огня чистого, слова истинного, и кровного знака. Принеси в терем огонь от новой молнии, слово – из Псалтири, знак – от матери».

Собрался Яромир. Кузнец дал ему кресало огневое – с заусенцем «яко молния в камне», священник благословил словом, а мать Марьи подняла из сундука ладанку – там локон детский, «первый волос», узлом завязанный.

Вернулся в терем, когда ночь села «яко ворона» на трубу. Вошёл тихо. Невеста сидит у окна, шьёт белым по белому – узоры, как паутина. «Жена моя, – сказал он, – дай руки». Она подала – ладони ледяны. Он кресалом высек искру – чистое пламя взвилось, свеча вспыхнула. Лицо невесты дрогнуло, «яко ртуть на морозе». Тогда он прочёл слово – не громко, но ровно: «Господь свет мой и спасение моё». И коснулся её чела ладанкой. В тот миг завизжало не человеческим: кожа отступила как тень, глаза задымились. «Не твоё имя, – сказал Яромир, – отдавай». И стало видно: на груди у неё чёрная коса-нить, узлом перевита, тянется куда-то – к сундуку. Распахнул – а там плат Марьин лежит, белый, да в углу – узел волос Дуниных, в кровь макнутый.

Разрубил узел, бросил в огонь. Пламя «яко змей» лизнуло черноту, и в тот же час дверь чуланная хлопнула – из тьмы выпала Марья, живая, хотя и бледна. А на месте невесты – Дуня, уже без маски чужой красоты, губы синеваты, зубы остры, «яко иглы рыбьи». Завыла, кинулась к окну – а там соль крестом, полынь кругом. Дёрнулась, зашипела, да стала в клочья марева рассыпаться, «яко туман на ветру». И только нитка чёрная шмыгнула в щель – ушла в землю, в сырую, как в нору.

С тех пор жили Марья и Яромир честно, род их множился, каравай на столе не переводился. А в градовом люд живом память осталась: «Не оставляй плат на ветре, не гляди в воду меж полночью и петухом, не верь тени, что без тела». Служанок сирот не обижали – но и не пускали близко к зеркалу с водой. А купец Богдан на Спас всегда ставил в окне свечу – «огнь чистый» – и солил порог, да полынь над притолокой вешал.

И говорили старые бабы у ворот: «Помяни слово древнее: не всякая невеста – жена, не всякий голос – родной. Вурдалак образ носит, да души не носит; имя бережёте – и дом убережёте». Так и ведали на торжищах, и в гостиных, и у печурки: «Да буди свет светом, а тень – за порогом». И мир стоял на том слове, «яко дуб на корени».

Быличка Поп и Покойники

Говорили старые люди в Ладожской стороне: был там поп Венедикт, строгий, боголюбивый, да глаз у него зоркий, «яко клинок на солнце». Службу правил исправно, книги знал, глас читал протяжный, «яко ангел плачущий». И было у него правило: к кому беда – тех не отворгал, а кому страх на сердце – тем псалмы шептал, соль освящал, маком обметал. Жили с ним мирно, пока не случилось в те годы «знамение ужасное».