Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 4)

Быличка про ссору водяного, кикиморы и мельника

В нашей слободе, что на речке Узнице живёт водяной лютый, злой «яко зверь лесной», а при болоте, под ольхами чёрными, кикимора, обиженная, шипит ночами, «яко трава сухая под ветром». И было у нас мельничье колесо, новёхонькое, да мельник при нём – парень молодой, неопытный, по имени Макар. От отца ему досталась мельница, да не досталась мудрость: «аще не ведаешь – не трогай11». А он – в ночь тронул.

Пошёл Макар в первый вечер воды прибавить, плотины заслон перестроить, чтоб зерно скорее мололось. А старики ему: «Не смей в полночь к воде ходить, не буди водяного, не трогай его чины». А он, сердцем горяч, «яко уголь в очаге», да умом ветрен, смеётся: «Вода – что верёвка: куда тянуть – туда и ляжет». Взял колоды, забил клинья, опустил засов. И тут «яко туча сгустилась» – тишина, и только круги по чёрной глади. «Ой, горе мне», – подумал было, да поздно.

В ту же ночь заскрипела мельница так, будто зубы у старой бабы, и жернова загудели «яко громы далёкие». Зерно стало идти с шелухой, а мука – комками. А под порогом кто-то тонко хихикнул и зарыдал, «яко дитя невпору»: то кикимора болотная пришла, вянущая, обиженная. Её, говорят, два года назад хозяйка из избы выжила, соли во все углы насыпала да прялку с молитвой вынесла. С тех пор кикимора где ни приживётся – везде гонят, «яко дым из хаты». И вот припала к срубу мельничному, ноготками стучит: «Пусти, мил милёночек, приюти меня, дам тебе тихость и ладность, аще слова мои послушаешь». А Макар – крест не перекрестил, головы не прикрыл, лишь буркнул: «Ступай, нечисть, мне тут твоих слёз не надо». И плюнул на порог, «яко гордых научили».

С того часа пошло великое неладье. Салом опоясанные оси скрипят, ремни рвутся, плотина свищет. Ночью, ближе к полуночи, признаётся Макар, слышит он под колесом плеск тяжёлый, «яко бык в омуте», и голос густой, мшистый: «Чужие руки на моей воде, имя дай, семя отдай». Макар стынет, «яко лед на Сретение12», а муку не выдаёт, хозяйскому заказу не поспевает. Мужики морщатся, бабы шепчут: «Не по чину сделал парень, не по праву».

На третий день пришла к нему старуха Ульяна, что помнит ещё «аз и буки» и травы знает. Сказала: «Сынку, грех ты сделал. Водяному честь не воздал, кикимору обидел. На воде – закон: «каждому – своё и по долгу». Испроси мир, дай плату, и отступит». А он гордо: «Не стану нечисти кланяться». Старуха вздохнула: «Не кланяйся нечисти – кланяйся порядку. Тако есть».

Ночью четвёртой вода поднялась без ветра, «яко чаша перелилась». Колесо завертелось само, жернова застонали. Вошёл в мельницу Макар, свечу держит, а свет её «яко нитка тонкая», да и та гаснет. На пороге – мокрая тень, длинная, с бородой тиной обвитой, глаза «яко стекло речное». Водяной. Шапка у него из лопушин, плечи зеленью скользкой переливаются. Голосом гулким молвил: «Чью воду взял, тому и поклонись. Чей омут перегораживал, тому и отдай». Макар, дрожью взятый, шепчет: «Что тебе надо?» Тот: «Имя моё на плотине вырежи да по осени первый мешок муки в омут свали. Аще не сотворишь – потяну под корень». И ткнул перстом в пол: оттуда вода тонкой змейкой поползла, «яко письмо написала»: ВОДЫ ХОЗЯЙ.

В то ж мгновение, из-под лавки – шарканье: кикимора, мокрая, космы в репьях, глазки «яко бусины чёрные». Шепчет: «А мне – местечко сухое да прялка старая. Обидел ты меня, не по праву. Испроси прощение, сим тебе тихость будет». Макар горло сглотнул, «яко ком горячий», да говорит: «Простите, старшие. Уму-разуму не научен был. По чину сделаю». И опустился на колени: «Тако молю: не губите».

На утро побежал к плотине, взял ножик отцов, вырезал на брусе: «Хозяин воды, приимай плату». Снял первый свежий мешок муки – белой, «яко снег на Рождество», – данью в омут низвергнул. Вода приняла, вздохнула, круги пошли ровные, «яко ткань льняная». Вечером же Ульяна принесла ему прялку древнюю, сучком перевитую: «Сей кикимориной будет. Посоли порог, но углы ей оставь, не гоняй». Макар поставил прялку у печурки, на лавку – сухую тряпицу, пониже окна – мисочку молока. И прошептал: «Прости, хозяюшка болотная, сиди да жди, а мне – тихость даруй».

С той поры пошло ладно. Колесо крутится «яко солнце над нивой», скрип утих, мука мягка, хлеб у людей вкусен. По ночам водяной лишь гулом переговаривается, «яко колокол в тумане», да плеснёт ладонью по воде – и тишина. А кикимора в углу шуршит ровно, нити переглаживает: кто под утро войдёт, увидит – клубок аккуратно намотан, «яко круг небесный». Только Макар запомнил: по пятницам не трогать заслонов, по полудни не свистеть у воды, не ругаться, не плевать на порог. И всегда первый мешок по осени – в омут.

И всё бы сладко, да однажды пришёл купчина из города, глаз бритвой, язык жалом: «Зачем муку хорошую в воду кидаешь, дурень? На том серебро теряешь». Замутился Макар, «яко вода от ветра», съёжился, решил скупость попробовать. Осенью той мешок в омут не пошёл. Ночью же ветер с северу, туман «яко вата», и слышит Макар, будто кто-то ногтями по бревну: крек-крек, да вздох, да голос знакомый, но злой: «Долг забыл, имя стереть хочешь?» Вышел – а на брусе резьба разбухла, буквы «яко рыбы мёртвые» белеют. В омуте – глазницы стеклянные, борода всплыла и утонула. И по углам – кикимора всхлипывает: «Обиды не терплю, уйду».

В ту же ночь сорвалась ось, колесо закусило, вода хлынула, «яко стадо поскакало». Макар кинулся, да ноги подломились. И понял он, «яко озарение», что не серебром меряется мир, а мерой старою: «по чину и по праву». Побежал к амбару, достал лучший мешок, да не один – два. Пришёл к омуту, снял шапку, опустился на колени: «Хозяин воды, прими плату удвоенную, за гордыню мою – вину мою». Бросил мешки – ушли, и вода пригладилась, «яко волос девичий». Возвратился в мельницу – а в углу тихо: кикимора прядёт, не плачет. Он поставил ей мисочку свежего молока и медку ложку: «Прости, матушка». Та шмыгнула носом, «яко мышка в зерне», да и унялась.

С тех пор у Макара всё по ряду идёт. Вырезь на брусе он обновляет каждый Спас, соль в углах бережёт, на болото не ругается, аще услышит в полночь плеск – перекрестится да скажет: «Честь тебе, хозяин». И дети наши слушают эту быличку зимними вечерами, когда печь гуласто дышит, а за окном «яко млечный путь» снег стелется. Запомнит кто – не согрешит. Ибо в воде – закон древний, в доме – лад нужный. Тако было, тако есть и тако буди.

Бывальщина про ведьму поветуху

Старики говорят, а яко сам слыхал от деда, что в наших местах жила повитуха-ведьма, прозывалась Домна-Матерь. Не молода, не стара – «яко осень поздняя»: в косах иней серебрист, в очах – заря утренняя. Ходила она без стука и без спроса, где нужно было, там и являлась: у кого беремя тяжкое, у кого младенец не плачет, а молчит «яко камень речной». И не брала она серебра лишнего, только полотенце чистое да хлеб краюшку; бывало, скажет: «Не мзды ради, но спасения13», – и глянет «яко сквозь».

Сказывали про Домну-Матерь, что в полночь она травы собирает, когда роса «яко бисер» по лугам лежит. «Во имя Живы и в стражу Рода», шепчет, да к звёздам ладонью – и светится та ладонь, «яко свеча в окне». И была у неё тайна: при ней всегда ладанка из бересты, а внутри – не образ, не кость, но пуповина высушенная, узлом завязанная «яко бесконечие». Говорила она: «Сим узлом дитя к миру привязываю, да мир к дитю». И «аще кто посмеёт», тому три ночи сон не ляжет, а на четвёртую приснится ему вода тёмная и голос из глубины: «Не шуми, человек, не твой удел».

Однажды случилось в нашей слободе бедоносное. Молодицу Аксинью прихватило внезапно: схвати – отпусти, да кровь «яко калина по снегу». Муж её, Прохор, парень горячий, на коня – и к попу, а тот крестом машет: «Грехов ради терпите». Тогда бабы на Домну послали малых: «Беги, скажи: умрёт». Пришла Домна-Матерь тихо, как тень от горницы до порога, свечу огнём не зажгла, дыханием – и загорелась. Села у ложа, шепчет: «Тако было, тако есть и тако буди. Матерь сыра земля, прими страх, отпусти боль, дитя на свет яви». Взяла она рушник льняной, узел заплела «яко узда коню», да под печью спрятала. Потом из кошеля трав достала: зверобой «яко солнце», материнку «яко сладкий дым», и соком их лоб Аксенькин помазала.

Прохор, вернувшись, криком крикнул: «Не дозволю ведьме в доме!» Домна на него глянула не зло, но тяжко: «Не ругайся, раб Божий. Яко слово сказал, тако назад не воротишь. Сиди, молчи». Он скинул с гвоздя кнут, да рука не поднялась – «яко свинцом налилась». Тут куры под окном захлопотали, пёс под печью завыл, а на крыше ветер «яко колесо» завертелся. И ровно в этот час раздался первый крик младенческий – звонкий, «яко меди удар». Домна узел из-под печи вынула, развернула потихоньку, «яко снег на ладони», и дитя затихло, дышит ровно, глазёнки открывает.

Бабы ахнули, один Прохор попятился, шепчет: «Что это было?» Домна положила на стол краюшку хлеба, посолила щепотью: «Так заведено: за жизнь – хлеб, за хлеб – благодарение». Повернулась к молодице: «Ты, Аксинья, не плачь, а руки мой. Сорок дней берегись, не порочь огня, не слушай пустого. Аще придут ночами шёпоты – не откликайся, скажи: «Своё взяла, чужого не держу». И сняла с себя ладанку берестяную, повесила над колыбелью: «Пока месяц осенеет, сей страж охранит14».