Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 10)

Староста же жадный споткнулся в темени, упал носом в крапиву и неделю потом шмыгал, «яко мышь в амбаре»: так и запомнил, что чужого желать – себе беду звать. Алеша вернул бочонок Михайле, поклонился до земли: «Возьми, хозяин лесной, и научи меня разуму». Медведь лапой его коснулся, не ударил, а благословил: «Пойми, добрый молодец: чудо не за тем дано, чтоб пузо набить, но дабы нужду облегчить. «Аще имаши 21– делись, аще не имаши – не воруй». И коли час придет великий – сам покатим бочонок, людям в утешение».

С той поры Алеша стал разумнее: ходил меж людей, работал, «не гордясь», и только по особой беде, когда пожар деревню пожрал или моровая тень на поля падала, приходил к дубу седому. С медведем вместе, как братья, покатывали бочонок. Замок являлся, слуги невидимые выходили служить, кормили голодных, согревали мерзнувших, поили больных травами душистыми. А как беда проходит – опять: «аще время мине22», – бочонок на корень, замок – в туман, слуги – в тишину.

И сказали люди: «Добро с разумом – пшеница со жнецом; аще без разума – плевелы». А дуб седой листом шептал: «Мир дому сему». И Михайло Потапыч, старея, усмехался в усы: «Слава Богу за всё». И был мир. И была сказка. Аще кто спросит: «Правда ли это?» – ответим: «Аще веру имаши – будет тебе по вере».

Как ведьма дочь замуж выдавала

За болотом кочковатым, в дебрях лесных, жила-была ведьма Чувелиха – хитрая да смышленая, да не злая по природе, токмо своенравная. Имела она дочь единородную – Меланью светлокосу, девицу стыдливую, добронравную, что поутру росу собирала, по вечерам птицам пела, а промеж тем травы сушила и стариков лечила. И рекала Чувелиха, шевеля веник березовый: «Аще добрую долю дочери желати, надобно ей мужа достойного. Не абы кого, но царевича бы – дабы честь рода укрепити».

И стала Чувелиха думать-раздумывать, как суженого приманить. В тот час по тракту большому царевич Горислав ездил: то на охоту, то на богомолье, то государевы дела вершил. Молва шла: «Царевич – молодец из молодцов, статен, да не горд, глаз светел, мысль ясна». Чувелиха и решила: «Аще к нам дороженька его ведома, так и судьба не мимо пройдет».

В полночь, под «звезды тиха», вынесла Чувелиха из сундука плат вышитый, на нем узоры змеевины, да цвет хвощевой, да знак древний – круг небесный. Шепнула: «Аще бысть воля Божия, тако и путь положится». Взяла метлу, не для полета стало быть – с теми делами она осторожна была – но для черты обереговой: очертила круг у лесной тропы, трижды прошептала: «Да мимо не минеши, аще добр помысл твой23».

Наутро ехал Горислав с дружиной. Туман синий над болотом стлался, птицы молчали – непозволенный час. И тут кони их, словно мягкая рука прикоснулась, сбавили ход, а царевич увидал девицу – Меланью – у зыбины стоящую, воду из ключа черпающую в ковш берестяной. Лицо – как месяц меж облаков, речь – тихая, «яко ключевая». И спросил: «Дева кроткая, кто ты и чьих будешь?» Отвечала Меланья, поклонившись: «Аз есмь дочь вдовствующей травницы. Аще милостив будеши, напои дружину твою живою водою, путь легче станет».

Царевич испил – да так, будто свет в нем разгорелся. Уселся на пень, слушает, как девица говорит, не торопясь, не искушая. Дружина же меж собою перешептывалась: «Нешто лес нас пленит?» Но спокойно им было, «яко во храме». Тут из-за елок выступила Чувелиха, низко поклонилась: «Мир дому вашему, добрые люди. Есть у нас крошево, хлеб да гриб, и квас березовый. Аще не гнушаетесь – почтите наш стол».

Погостили. Горислав с Меланьей беседовал о травах, о правде, о том, что «аще добро твориши – добро и пожнеши». И сердце его склонялось. Но порядок царский строг: не взять ему девицу без благословения отца-царя и без испытаний, «яже закон повелевает». Сказал: «Добра ты, дева. Аще суждено – свидимся мы во дворце. Но прежде явись с матушкой на праздник Спасов, там суд людской, да Божий, ясен».

Чувелиха улыбнулась в усы… которых, впрочем, не имела, но привычка колкая у нее была. Думала: «Аще дойдет дело до дворца – смех их, да скука их, да зависть их Меланью опалит. Надобно бы укрепок невидимый, да не лукавый». И в ту ж ночь она связала три нити: красную – на любовь, синюю – на правду, белую – на милость. Прошептала: «Не привораживаю, но ограждаю: аще вера чиста – помоги; аще мысль лиха – иссуши». И вложила нити в косу дочерью.

Пришел Спас. Народ стекся: купцы, стрельцы, бабы в платах, боярыни в жемчуге. Царь на крыльце, мудрый и строгий. Рядом – царевна-сестра, добрым глазом глядит; а окрест – завистливые. Вышла Меланья в сарафане, скромна, как зоренька. Чувелиха держится позади, низко кланяется, а сама внимлит, как поле к дождю. Царь вопрошает: «Кто вы и с чем пришли?» Меланья ответствует: «Не златом пришли, не лестью, но со трудом нашим. Аще угодно – покажу, что рука женская и душа незлобная дому царскому пригодна».

И начались испытания. Первое – «на кротость»: велено было успокоить царева коня буйногривого, что никому руки не давал. Подошла Меланья, не шепчет чар, не свистит, только ладонью тихо к глазу коню прикоснулась и сказала: «Аще не боишися – и аз не убоюся». Конь фыркнул, дыхнул ей в плечо и смирился. Второе – «на смекал»: пута тайная, узор старого узелка, где улик скрыт – кто во дворце ворует хлеб сиротам. Взяла Меланья веретено, нити свои вынула – красную, синюю, белую, – пряла, и по тому, как нить дергалась да путалась, вывела воришку – не бедняка, а приказчика злого. Люд возроптал, царь нахмурился, но правда – «яко солнце», не спрячешь.

Третье испытание – «на милость»: привели старую нищенку, в язвах и в дорожной пыли. Сказали: «Омой да на ноги поставь до заката». И тут многие бы чары подбирали, да заговоры темные. Меланья же слезу утерла краем рукава, взяла травы: зверобой, подорожник, тысячелистник, молитву прошептала: «Господи, аще воля твоя – исцели. Аз есмь лишь рука малая». И стала старуха легче, язвы стянулись, а к закату и вовсе встала: «Благодарствую, дитя». И все углядели, что исцеление – не чудо ветром, а труд и вера.

Царь поднялся: «Видим правду. Аще сын мой сердцем к тебе склонен – не стану противиться». Тут вышел Горислав: «Отец, аз есмь склонен». Люд воскликнул, трубы затрубили. Но не тут-то было – поднялся из ряда боярин Кривда Тимофеич, язвительный: «Старые байки нам рассказывают! Ведьмовское наваждение!» И глазом уколол на Чувелиху.

Чувелиха шагнула вперед, низко поклонилась царю: «Царь-государь, вели суд совершить по правде, дабы всяк узрел». Царь кивнул. «Судить договорились так: аще слово мое – лживое, да сгаснет огонь свечной от одного моего дыхания и не возгорится вновь. Аще же правда моя – огонь не угаснет, и клевета обернется попелом». Принесли свечу. Чувелиха дыхнула – огонь трепетнул, но не угас. «Се, – молвила, – правда не от меня, но от дел видимых».

Боярин Кривда разъярился: «Колдовство!» – и дунул сам. Погасил огонь – да как стража шагнула, свечу зажгли от лампады, а пламя на ус его перелеснулось, опалило, и дрожью пошло по телу. «Не колдовство, а гордыня, – сказал царь. – Аще воруешь, не кличь ведьм – в себе ищи беса». Казнил он не по смерти, а по стыду: снял чин с приказчика и с боярина кормленое право, велел хлеб сиротам вернуть втрое.

Тогда повернулся царь к Чувелихе: «Матушка, аще чары имееши – держи их на узде. Видим: не лиха ты, а заботна. Но во дворце – закон». Чувелиха поклонилась: «Аз не за чарой пришла, но за судьбой дочерней. Аще не угодно – уйдем в лес наш». Царь улыбнулся: «Угодно». И благословил Меланью и Горислава.

Сыграли свадьбу на третий день, как водится: столы ломились, песни звенели, гусляры тянули протяжно. Чувелиха сидит в сторонке, тихо, «яко тень лесная», слезу радуется. Подошла к ней царевна-сестра: «Матушка, останься при дворе». – «Не, детки, аз есмь лесная. Аще зов нужды будет – приду. Аще мир – и я мирна».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.