Кент Нерберн – Дорога Одинокого Пса (страница 3)
Одевшись, мы зашагали вперед к холмам. Солнце было уже у нас за спиной. Его невозможно было видеть, но оно, ярко светя, оказывалось повсюду. И казалось, оно злющее – точно огонь. Я уже начал весь потеть.
– Мне это не нравится, – сказал Рубен.
– Что именно?
– То, что мы здесь. Тут слишком много солнца.
– Ночевать сегодня будем в нормальном доме, – пообещал я.
– Откуда тебе знать?
– Просто знаю.
Брат себе под нос обозвал меня вруном, но я сделал вид, что не услышал. Теперь я, по крайней мере, знал цель нашего пути.
Мы шли на поиски какого-нибудь дома для ночлега.
Совсем другой дом
Идти по холмам оказалось тяжело. Рубен и так-то не ходит быстро, а когда злится – то вообще останавливается. Поэтому мне все время требовалось отвлекать его от злости. Я принялся петь песенки, которые он любил: и ритуальные песни
Рубену нравится, когда я пою. У него у самого прекрасный голос. Он умеет петь и на индейский манер, горлом, и как белые – когда звук исходит из груди. Когда брат поет, то люди останавливаются его послушать. А иной раз, когда мы где-нибудь бываем и я вдруг начинаю петь – он меня слушает. А потом сам подхватывает – и тогда уже я умолкаю. Едва услышав от меня какую-то песню, Рубен вмиг запоминает все слова, даже если никогда прежде этой песни не слышал. И все вокруг прямо ушам не верят, что он так способен петь!
Так вот мы с ним шли и шли, и я пытался подстроить песни в такт нашим шагам. Довольно скоро Рубен начал подпевать. Тогда я стал петь все тише и тише, пока не остался только его голос. Глаза у брата были закрыты, даже несмотря на то, что он шел. Когда Рубен поет, для него больше ничего вокруг не существует.
Мы двигались так целый день: Рубен пел, а я переживал о том, что мы будем есть и где остановимся на ночлег. Солнце припекало, как костер. Даже казалось, что сейчас мне станет нехорошо. В какой-то момент меня слегка стошнило, но Рубен этого не видел. Он продолжал петь. Вообще не представляю, как он мог так идти с закрытыми глазами!
Пообедать мы устроились в глубоком овраге. Я боялся, что там будут змеи, но мы так ни одной и не увидели. Мы опять поели
Насчет ночевки под крышей я оказался прав. Мы шли по холмам, пока наши тени не вытянулись длиннее. И наконец я увидел вдали дом – серый, полуразваленный, покосившийся набок. Как будто его наполовину сдуло ветром. Стекол в окнах не было. Похоже, что там уже давно никто не жил.
Я указал на него рукой, заставив Рубена открыть глаза и туда взглянуть. Тот все продолжал петь.
– Вон, видишь? Я ж говорил, будем ночевать в доме.
Брат скорчил недовольную мину.
– Я не хочу в этот дом.
– Но это единственный, что мы смогли найти.
– Я хочу совсем другой дом, – сказал Рубен. – Такой, где живут люди, а не призраки.
– Да нет там никаких призраков, – возразил я.
Мне не нравилось, когда Рубен заговаривал о призраках. Это байки белых людей, и меня они всегда пугали. Дедушка постоянно говорил о духах – но они были чем-то вроде хороших воспоминаний о людях, которые умерли и остаются рядом, чтобы за нами присматривать и нам помогать. Но призрак – совсем другое. Это то, что пугает и причиняет зло. Призраки – это представления белых людей, потому что белые люди считают, будто бы смерть – конец всему и будто бы есть некий бог, который только и ждет, чтобы сделать тебе что-то плохое, если ты ему не угодил. Так меня, во всяком случае, учили в школе. А деда говорил, чтобы я их не слушал. Он уверял, что смерть – всего лишь переход в другое место. И что духи, которых мы там встречаем, – это друзья, а никакие не призраки.
В конечном счете мне удалось уговорить Рубена зайти в дом. Там было грязно и плохо пахло. Я расчистил на полу местечко, разложил наши куртки вроде ложа.
– Вот, укладывайся со мной рядом, – сказал я брату.
Снаружи подул сильный ветер. Тот, что носит целые тучи пыли.
– Мне здесь не нравится, – пробурчал Рубен.
– Мне тоже не нравится, – отозвался я.
Слышно было, как ветер воет и постанывает. В пустые окна и щели дома задувалась пыль.
Рубен свернулся рядом со мной на куртке, уткнувшись лицом мне в грудь.
Я обхватил его руками – так, как всегда делала мама. Мне приятно было, когда брат позволял себя обнять. Мне очень хотелось, чтобы меня тоже кто-то так же обнял, но я не стал говорить об этом Рубену. Я старался быть для него и мамой, и отцом одновременно.
Так мы и уснули с ним, свернувшись рядышком на куртках. Но я то и дело просыпался. За стеной не умолкая дул ветер, доносились непонятные звуки. Но Рубен лишь шумно дышал во сне. Хотел бы я спать так же крепко!
В ту ночь меня посетило множество забавных мыслей, которые явились почти как сон. Иногда, в очень поздний час, бывает трудно отличить мысли от снов – особенно когда ты сам не уверен, спишь ты или бодрствуешь. Я всю ночь видел дедушку. Так, будто он рядом со мной.
Я пролежал так до утра. С закрытыми глазами. Время тянулось ужасно долго.
Когда забрезжил рассвет, мне почудилось, что деда тронул меня за плечо. Но когда я открыл глаза, его рядом не оказалось. Тогда я вновь закрыл глаза и тихонько заплакал.
Быть может, Рубен ошибся насчет призраков. Может, он просто почувствовал здесь дух дедушки?
Утро не принесло ничего хорошего. Меня начало подташнивать от пустоты в животе. Ужасно хотелось есть. Но еще сильнее я желал накормить Рубена. Теперь я начал понимать, каково это – быть совсем взрослым. Ты должен беспокоиться за всех, а не только за себя, – и так, чтобы никто об этом не узнал.
Сквозь щели между досками просачивался дневной свет. Я огляделся по сторонам. Повсюду в комнате валялись книги, разные бумаги, а также несколько разбитых тарелок и ложки. Все это было грязное, порченое, сплошь покрытое пылью. Я гадал, почему здесь все это лежит? Почему люди, уезжая, не забрали все это с собой? Складывалось впечатление, будто здесь случилось что-то нехорошее, и хозяева просто однажды поднялись и ушли, все побросав.
Мне эта догадка пришлась не по душе, как не нравились и прочие мои мысли. Все они крутились вокруг того, что я голоден и что мне страшно, и того, что нам делать дальше. И я начал разговаривать с дедушкой. Тихо-тихо, буквально себе под нос, так чтобы Рубен не проснулся.
Я решил, что если моего плеча действительно коснулся дедушкин дух, то деда мне обязательно ответит.
– Дедушка, мне ужасно страшно, – шепотом сказал я. – Я совсем не знаю, что делать. Мама просто сказала, чтоб мы сбежали. Она велела нам держаться подальше от тетушек, потому что полицейские будут нас там искать. Она опасается, что они заберут Рубена так же, как забрали тебя.
Я подошел к окну, поглядел на бесконечные пустынные холмы. Небо было затянуто пылью.
Больше всего на свете мне хотелось сейчас увидеть деду.
– Где ты, дедушка? Почему они тебя забрали? Ты ведь никому не причинил вреда. Ты разговаривал всегда так тихо, даже когда сердился. И все до единого тебя слушались. К тебе приходили, когда у кого-то случалась беда. Ты знаешь все старые обычаи. И умеешь исцелять людей. Я хочу быть таким же, как ты, деда. Хочу так же все знать про птиц и зверей. Я хочу помогать людям. Хочу, как ты, делать их счастливыми.
На душе у меня становилось все тоскливее. Я не хотел, чтобы дедушка видел, как я плачу, пусть даже он всего лишь дух.
Тут я почувствовал, что позади меня кто-то стоит.
Я обернулся. Там оказался Рубен.
– Я хочу увидеть дедушку, – сказал он.
Скучая по дедушке
Следовало бы, пожалуй, поведать вам о дедушке, чтобы стало понятно, почему мне его так не хватает.
Наш дедушка уже очень старый. На самом деле, он даже не наш дедушка – он мамин дедушка. Но мы все зовем его дедушкой. У нас все его так зовут. И ему это нравится.
Дедушка говорил, что когда-то он прямо очень хорошо играл в бейсбол, но однажды сильно покалечился, упав с лошади, и потому перестал играть. Теперь он ходит хромая, весь скрюченный и припадает при каждом шаге.
Когда-то он был членом бейсбольной команды и теперь много об этом вспоминает. Он даже пытался играть со мной и Рубеном в мяч, но поскольку видел очень плохо, мяч все время пролетал мимо него, и нам по очереди приходилось за ним бегать.
Дедушка всегда улыбается и любит посмеяться – но тихо-тихо, украдкой, так что почти никто и не слышит.
Дедушка не слишком велик ростом – ненамного выше меня. Но когда он заходит в комнату, то кажется, он всю ее заполняет.
Пальцы у него не разгибаются. И когда он тянется что-либо взять, то рука напоминает когтистую птичью лапу.
Маме приходится помогать ему убирать волосы. Дедушка не любит, когда они свисают по плечам, но и не желает стричь. Он говорит, что волосы ему дал сам Великий Дух и он, дескать, не хочет оскорбить Создателя тем, что их отрежет.
Как-то раз я спросил, почему тогда мне волосы стригут.
– Я уже старый, – объяснил дедушка. – Да и от тебя Создатель ждет совсем другого.
От этих слов мне стало легче, поскольку в интернате[4] меня заставляли стричься. Когда я первый раз там оказался, меня остригли прямо очень коротко, намыли керосином и еще намазали каким-то дегтем, от которого жуть как щипало. Так что теперь я всегда хожу стриженым. Не почти начисто остриженным – а просто с короткими волосами, так что, помыв голову, могу просто отряхнуться.