Кент Нерберн – Дорога Одинокого Пса (страница 5)
Возможно, она была права, однако сам я вижу все это иначе. Я с детских лет всегда держался особняком. Помнится, мать выдворяла меня за дверь со словами: «Адр’и, надо идти поиграть с другими мальчиками», – а я просто садился или ложился на спину где-нибудь под деревом и разглядывал облака или же на речке устраивал гонки между двумя веточками, быстро несущимися по течению.
До пяти лет я даже не разговаривал. Мои дедушка с бабушкой переехали в северный Мичиган из Квебека[10], и у всех моих родных до сих пор французский акцент. Англоамериканцы нас невзлюбили, потому что думали, будто мы украли их рабочие места, а франкоамериканцы – потому что считали, что мы предали национальные корни, когда дедушка сменил нашу фамилию с д’Антуан на Дэнтон. Смешно сказать, но я правда боялся, что, если заговорю, меня подведет французский акцент, и потому научился держать язык на привязи. Спустя какое-то время у меня вошло в привычку больше наблюдать за происходящим, чем разговаривать.
Впрочем, это не было пассивным наблюдением. Я постоянно размышлял. Я часами бродил по лесам и делился соображениями и выводами со своим псом Скиппером. А в остальное время просто хранил свои мысли при себе и старался не высовываться.
Сказать по правде, я никогда не ощущал себя на своем месте. Мне хотелось быть звеном чего-то важного, помогать людям, сделаться частью чьей-то жизни – но такого просто не сложилось. Я что-то пробовал иной раз делать, пытался наладить какие-то взаимоотношения, а когда ничего не получалось – просто отпускал ситуацию и жил дальше.
Даже во время войны, когда объединилась вся страна, я ощущал себя аутсайдером. Моя просьба о предоставлении мне статуса лица, отказывающегося от военной службы по религиозно-этическим мотивам, была отклонена, поскольку призывная комиссия сочла мои религиозные доводы «недостаточно убедительными». Хотя что может быть убедительнее, чем нежелание человека убивать других людей! Но им такое объяснение, судя по всему, не подошло.
В итоге я проходил альтернативную службу на верфи в Дулуте. Там я держался, как всегда, отдельно от других, делал порученную работу, после чего возвращался в свой маленький номер без горячей воды в гостинице
Колледж мне тоже не сильно помог в жизни. Я был лучшим студентом на факультете. Мне предлагали стипендию научного сотрудника и рисовали блестящее будущее в исследовательских кругах. И все же то, что творилось за окном, всегда было для меня более интересным, нежели происходящее передо мной в аудитории. А потому я покинул единственное место, куда б я мог по-настоящему вписаться, и стал перебиваться случайными заработками там, где меня никто не знал и где никто ни о чем не спрашивал. Был какое-то время подручным у старого плотника-норвежца, подрабатывал разовыми грузоперевозками. Какое-то лето провел в рудных доках в городке Бивер-Бей, чуть севернее по Верхнему озеру. Впечатления остались в целом хорошими – но ничего такого, что бы особо запомнилось.
Единственной постоянной величиной в моей жизни была Симпатюня, которая сделалась для меня неизменной спутницей и наперсницей с того момента, как я нашел ее, маленькую, всклокоченную и дрожащую, у помойки в Коппер-Харборе, и до того дня, когда похоронил ее в тихом безлюдном местечке на берегу реки Айрон.
Теперь ее рядом не было, а у меня уже пробивалась седина, и тяжесть прожитых лет ощущалась куда весомее, нежели соблазны будущего.
Видимо, так я в итоге и оказался в этой убогой лачуге на краю индейской резервации в западной части Южной Дакоты. То ли кончился бензин, то ли вышло время, то ли иссякла энергия или надежда. Это по большому счету и неважно. В какой-то момент ты просто останавливаешься и говоришь себе: «Всё, приехали». И стараешься примириться с тем, как сложилась твоя собственная жизнь. Никуда больше не бежишь. Ничего не ищешь. Пришло время просто взять и осесть.
Но эти места… Ох, эти места! О них могут живописать сколько угодно, но пока не испытаешь это на себе, ни за что не поймешь по-настоящему. Здесь одни холмы и больше ничего. Бесконечные безлесные холмы, похожие на катящиеся волны, на которых нет ничего, кроме луны, завывания койотов да редких одиночных гудков далеких тягачей.
Иногда я поднимаюсь на возвышение позади моей хибары, обозреваю земли вокруг и пытаюсь оценить, как далеко от меня тот или иной холм. Пять километров до него или все пятьдесят? И где сверкает молнией гроза – в часе от нас или уже в считаных минутах?
Иногда я слышу крики козодоя, и мне кажется, птица разговаривает со мной. Или издалека доносится уханье совы, и у меня возникает чувство, будто она шлет мне послание. И клянусь Богом, иной раз мне кажется, я теряю рассудок.
Работа
На самом деле я не так чтоб сильно нуждался в работе. В кармане у меня имелись кое-какие деньги – достаточно, чтоб протянуть где-то полгода. Но я заметил, что теряю равновесие. Есть множество способов сойти с ума, и я чувствовал, как ко мне гаденько подкрадывается нечто такое, что мне совсем не нравится. К тому же если собираешься перестать переезжать с места на место, то должен заранее позаботиться, во что обойдется остановка.
Большинство живущих здесь людей родились в ближайших окрестностях, не дальше дня пути, и они знали этот край со всеми его причудами намного лучше меня. Я рассчитывал, что просто тихонько осяду, буду, как всегда, слушать больше, чем говорить, и незаметно почерпну для себя то, чему здесь можно научиться. Может, это был бы для меня лучший расклад.
Но большинство местных оказались такими же скрытными, как я. Они всегда готовы были помочь, если ты забуксовал в снегу или у тебя снесло ветром забор, но в остальном все, что от них перепадало, – это легкий кивок, взмах ладонью, короткое «Как дела?» или лаконичный комментарий о погоде. То есть достаточно приветливое ежедневное общение, никак не затрагивающее твою личную жизнь.
Я подружился с несколькими индейцами – ну, по крайней мере, свел с ними настолько дружеские отношения, насколько это вообще возможно для белого. Они появлялись у меня на пороге, прося то еды, то помощи с машиной. Иной раз просто приходили и сидели перед моим домом.
Я так и не смог понять, что собой представляли эти люди. Когда меня не было, они невозмутимо заходили в дом и ели мою еду (в этих местах ведь не принято запирать двери!) и никогда ничего из вещей не забирали.
Порой они мне что-то оставляли: перо, или камешек, или связанный пучок так называемой сладкой травы[12]. Иногда они заходили и молча рассаживались вокруг, ожидая, когда я их покормлю. А поев – уходили, так и не сказав ни слова. Но у меня ни разу не возникало страха. С ними было даже уютнее. Они вписывались в мое жилище так, как я сам бы туда никогда не вписался.
И это тоже одна из причин, почему я взялся за эту работу. Я проникся симпатией к индейцам. Было в них что-то… умиротворяющее. Они не переезжали вечно с места на место и не пытались лезть из шкуры, что-то из себя изображая. Они говорили, что Великий Создатель поселил их здесь, а значит, здесь они и должны оставаться. У них не было никаких потребностей, что они не могли бы утолить, – во всяком случае, мне так казалось. А если таковые и были, то с годами просто, видимо, затерлись. Ты превращаешься в того, кто ты есть, в зависимости от того, где живешь и с кем водишься, равно как и от того, чем занимаешься. И хотя бы в некоторых из этих пунктов моя будущая работа должна была поставить галочку.
Должность именовалась «Помощник агента по комплектованию классов школы-интерната». При этом никак не оговаривалось, что ты должен быть белым, – но это и так было понятно. Вообще, очень много специальностей напрочь заказаны индейцам. Я даже не уверен, действительно ли на это место кто-то требовался. Возможно, имелось некое правительственное распоряжение на этот счет. Но я у них нарисовался, удовлетворил всем требованиям и получил работу. Мужик, при котором я числился помощником, был наполовину индейцем – «лицом смешанной крови», как это формально называется (вот только когда кто-либо пренебрежительно называл его метисом или полукровкой, глаза у него сощуривались в злобные щелочки, а челюсти сжимались). Это был грозный верзила с медвежьей развалистой походкой. Имя у него было Дарвин Базиль, однако все его звали Два-Пальца, и он оказался таким злым и гадким типом, каких я в жизни не встречал.
Однажды мы с ним ехали по городу, и прямо перед нами посреди дороги случилась собачонка – то ли мертвая, то ли еще полумертвая, не знаю. Он просто проехал через нее и покатил дальше – даже не притормозив, не то что не остановившись.
– Господи, Два-Пальца! – охнул я. – Мог бы свернуть, объехать или еще как-то!
Он повернулся и посмотрел на меня мертвыми, как у покойника, глазами:
– Зачем?
Когда я подвизался на эту работу, то полагал, что моей задачей будет помогать детишкам устроиться в школу. Однако на деле никакой помощью там и не пахло. Моей работой было, попросту говоря, отлавливать беглецов, а также силой забирать детей из семей в интернаты. И хотя в должностных обязанностях у меня значилось «комплектование классов», по сути это являлось чистым похищением. В Бюро по делам индейцев нам сообщали фамилию индейской семьи, указывали, где находится их дом, после чего мы с Два-Пальца туда ехали, отнимали детей и отвозили в интернат.