Кент Нерберн – Дорога Одинокого Пса (страница 2)

– Оставь меня в покое, – пробурчал он. – Я сплю.

– Ты всегда так говоришь. Но я знаю, что это вранье.

– Нет, не вранье. Я правда сплю.

– Как ты вообще можешь спать, когда вагоны так качает?

– Это напоминает, как меня качала мама. Отстань.

Рубен поближе подтянул к груди колени и еще плотнее закрыл голову курткой. Мне даже показалось, что он плачет.

– Ну, пошли же, – продолжил уговаривать я. – Сможем раздобыть себе еды.

Я уже хотел поднять его и потащить насильно, но тут состав дернулся, и я свалился с ног. Поезд стал быстро набирать ход, и городок поплыл мимо. Послышался знакомый гудок. Ту-у-у-у! Ту-у-у-у! Ту-у! Ту-у-у-у-у-у! И вскоре город превратился в скопление огоньков, исчезающих в темной дали.

Я сел, прислонившись спиной к стене. Подумал про те оставшиеся позади дома. Как бы я хотел сейчас быть дома!

Ночью всего боишься

Когда ты в пути, то утро – это благо. Ночью всего подряд боишься. А днем хотя бы знаешь, чего именно.

Я люблю наблюдать, как восходит солнце. Сразу появляется множество звуков, и все вокруг меняется. Дедушка называет это «утренний хор». Когда все кругом полно радости и только начинает оживать.

Я обычно сажусь рядом с дедушкой и смотрю с ним на восход. Деда приходит к нам в комнату – тихо-тихо – и трогает меня за плечо. Иногда я уже лежу проснувшись, но делаю вид, будто еще сплю. Мне так приятно слышать его приближающиеся шаги и чувствовать мягкое прикосновение к плечу. Такое легкое и осторожное. А потом мы вместе, ни слова друг другу не говоря, выходим из дома. Он делает мне знак не шуметь, прикладывая палец ко рту, а потом указывает на небо. Мы просто с ним сидим, наблюдаем, слушаем. Смотрим, как темное небо делается фиолетовым, лиловым, затем розовым, все светлее и ярче. Слушаем, как затевают песни птицы, как шебуршат и похрустывают где-то зверьки.

Все это я и представил разом, когда открыл глаза. В двери вагона пробивался свет.

Поезд стоял. Не знаю, почему его остановили. Я слышал, как где-то впереди тарахтит локомотив. Я выглянул наружу. Была та пора, когда небо на востоке еще лилово-красное и уже становится розовым. Вокруг не было ничего, одни холмы.

– Вставай, Рубен, – позвал я. – Поезд остановился. Давай вылезать.

Брат что-то проворчал. Спит он всегда очень крепко. Его не разбудишь, всего лишь тронув за плечо. К тому же он еще и злится, когда кто-то пытается его будить.

– Ну, давай же!

Послышалось, как вдоль поезда идут мужчины. Они стучали чем-то то ли по колесам, то ли по бокам вагонов. Судя по их голосам, они никого не разыскивали: много посмеивались и разговаривали спокойно, не торопясь и не приглушая голоса.

Я оттащил Рубена со света вглубь. Он издал при этом недовольные звуки, но не слишком громко.

– Тише ты! – шикнул я. – Там люди, возле вагона.

Он что-то буркнул себе под нос и снова заснул. Я знал, что он будет вести себя тихо.

Смеясь и переговариваясь, мужчины прошли мимо. Должно быть, что-то проверяли. Я подкрался к самой двери посмотреть, куда они направляются. Небо над холмами становилось ярко-голубым. Похоже, ожидался жаркий день.

– Вставай, Рубен, – снова сказал я. – Надо отсюда выбираться.

Брат снова что-то пробурчал. Иногда он был похож на маленького медвежонка. Я схватил его за руку, как это делала мама. Я решил, что раз она так делала, то и мне это можно. «Тебе придется стать для него и отцом, и матерью одновременно», – сказала она.

Я поднял брата на ноги.

– Мы сейчас отсюда вылезем, – стал объяснять я, – и очень быстро побежим. Там, снаружи, ходят железнодорожники, но они уже старые и далеко за нами не погонятся. А мы рванем прямиком к холмам.

– Дай мне поспать, – проворчал он.

Но я с силой потянул его за руку:

– Сейчас нам надо бежать. А поспать можешь и попозже. Нам нужно найти еду.

– Я хочу есть, – кивнул Рубен.

Порой бывает так просто переключить его мозги!

Мы сиганули из вагона, свалились на насыпь и скатились с холма, по которому пролегали рельсы. Железнодорожники нас даже не заметили. Рубен слегка обцарапал коленку, а я рассадил основание ладони. Так что все вышло не так и плохо.

Далеко внизу, на дне оврага, через который был перекинут мост, бежала речушка. Мост был старый, деревянный, сооруженный из густо просмоленных бревен. Запах от них разносился прям очень терпкий. Видимо, из-за него-то и вышла остановка. Сам поезд частично уже въехал на мост.

Мы сбежали вниз, к речке. Она оказалась совсем небольшой – глубиной с лужицу. Пожалуй, мост был проложен скорее для преодоления оврага, нежели через речку.

Мы вволю напились воды. Вкус у нее был замечательным. Я нашел валявшуюся рядом старую бутылку, наполнил доверху и заткнул горлышко, оторвав кусок рубашки. Ничего другого я просто не придумал.

Поезд тронулся дальше. Двигался он еле-еле. Мост под ним поскрипывал. Я даже подумал, что, может, нам стоило б вернуться обратно. Однако, одолев мост, поезд начал набирать ход и вскоре поехал уже слишком быстро. Еще немного, и он пропал из виду. И вокруг ничего больше не осталось, кроме холмов. Даже простой дороги.

Рубен принялся ловить бабочек, гоняясь за ними по берегу речушки. Их там оказалось множество. Они летали дружной стайкой, точно белые ленточки.

Дедушка учил нас, что ловить бабочек полезно, поскольку это делает тебя проворным. Он рассказывал, что видел однажды, как бабочки залетели в рот одному человеку, и потом тот человек стал сочинять музыку. Рубен пристрастился ловить их открытым ртом. Он говорит, что тоже хочет творить музыку. Он всегда делает то, что скажет деда. Дедушка вообще единственный, кого Рубен действительно слушается.

Я очень тосковал по дедушке – даже больше, чем по маме. С мамой я смог хотя бы попрощаться, и она сама заставила нас бежать. А что касается дедушки – то его просто забрали. И небось до сих пор он находился невесть где.

Мне вспомнилось, как те дядьки пришли за ним. Он гордо так вскинул голову и встал. Дедушка ни за что бы им не позволил к себе прикоснуться. Сам прошагал к их машине, ни на кого не глядя – даже на нас с Рубеном. Просто прошел к машине и туда сел.

Рубен вернулся ко мне и плюхнулся на землю. Он отдувался после бега. Откуда-то издалека донесся гудок локомотива. И единственными звуками вокруг остались лишь легкий шепот ветра да еле слышное журчание воды.

– Ты думаешь когда-нибудь про деду? – спросил я.

– Я вижу дедушку, – указал Рубен на бабочек.

Порой то, что он говорил, казалось полным вздором – и в то же время имело большой смысл.

– Я скучаю по дедушке, – признался я.

Рубен положил мне голову на плечо.

– Я б хотел, чтобы мне в рот залетела бабочка.

– Есть хочешь? – спросил я.

Рубен щелкнул челюстями и тут же расплылся в потешной улыбке, показав оба ряда зубов. От этого мне на душе стало теплее. Точно так же Рубен улыбался маме.

Я зашарил в сумке. Мне не хотелось, чтобы брат видел, что там уже почти пусто. Он всегда крепко держал в голове подобные вещи: что пустое, а что полное, и вообще, где сколько чего.

– У меня есть хлеб, – предложил я.

– А сколько?

– Хватает. А еще есть wasná[2].

Я знал, что Рубен любит wasná.

– Красная еда мне нравится, – сказал он.

В этом wasná оказалось очень много ягод. А еще это было последнее из того, что мне дала в дорогу мать.

Так мы сидели и ели, пока солнце не стало припекать. Тогда мы разделись и улеглись в прохладную воду. Бабочки продолжали порхать вокруг нас.

– А куда они деваются ночью? – спросил Рубен.

– Не знаю. А вот куда мы устроимся на ночь? Наверно, куда получится.

– Я б хотел туда же, куда и бабочки.

– Почему? – спросил я.

– Тогда мне не было бы страшно.

Я протянул к нему руку, накрыл его ладонь.

– Лучше бы нам уже топать дальше, – сказал я. Мне не хотелось, чтобы Рубен чего-то боялся. Хватит того, что я сам боялся за нас двоих.