Кеннет Дун
Пунцовый шелк
1 января 1934 года
Дорогой Гленн,
Вот и наступил Новый год. Встретила я его у Гаскеллов. Непросто об этом писать, но это тяжелый для меня год. Стоит мне только подумать о том, что уже прошло двадцать лет с той Войны, которая забрала тебя у меня, как на глаза наворачиваются слезы. Невозможно представить, что целых двадцать лет, а мне по-прежнему кажется, что это было только вчера: мы с тобой сидим в большом дедушкином кресле у камина, смеемся, строим планы, ты заправляешь локон мне за ухо… И самое ужасное, что я никому не могу об этом рассказать, только тебе, дорогой Гленн, хотя тебя уже так долго нет на этом свете. Только бумаге.
Люблю ли я тебя по-прежнему? Не знаю. Как можно любить того, кто остался только в памяти, в воображении. Иногда мне кажется, что пора уже отпустить тебя, но чаще я думаю, зачем это делать, если все равно никого ближе тебя у меня на свете нет. Только ты понимал меня даже в молчании, как и я тебя. И почему-то я всегда была уверена, что нам не суждено быть вместе. Я часто вспоминаю тот роковой год, когда в Европе началась Война. Поначалу она казалась такой далекой, не имеющей никакого отношения к нашей жизни и к нашим совместным планам. Когда ты попросил перенести свадьбу, я что-то увидела в твоих глазах… какую-то тень… как будто ты был уже не здесь, не со мной в Айлсборо, а мысленно устремился в неведомые земли за океан. И я поняла, что не смогу тебя удержать, мой дорогой. Тебе никогда не надо было мне ничего объяснять. Я до сих пор иногда просыпаюсь с чувством невероятного отчаяния, что у меня не хватило решимости удержать тебя, но в таком случае – а я это знаю – ты бы меня никогда не простил.
Я знаю, что ты любил меня, что очень тосковал, я с трепетом храню и перечитываю все твои письма. Но еще я знаю, что ты оказался именно там, где и должен был быть, а что ты в итоге так и не вернулся, значит, так было предрешено.
Но что-то я расчувствовалась. Еще вчера вечером хотела тебе написать, как встретила Новый год, но была слишком уставшей, поэтому пишу только сейчас. Хотя у нас в Айлсборо мало что меняется, каждый следующий год похож на предыдущий. Иногда, когда я работаю в саду или сижу с вышиванием на веранде и вижу, как по лужайке движется солнечная тень, то буквально ощущаю, как сквозь меня проходит время.
Сад сейчас выглядит отвратительно. Как я писала ранее, у нас исключительно теплая и влажная зима в этом году. Не было белого Рождества, и на Новый год не выпало ни снежинки, только отвратительная морось. Отвратительно – наверное это самое подходящее слово для того, чтобы описать все, что со мной происходит в последние месяцы. Например, самочувствие моей матушки. Ей все никак не становится лучше, несмотря на все лекарства. Хотя на улице тепло, в доме очень сыро, и мне постоянно приходится топить камины, так что я начинаю опасаться, что угля и дров нам не хватит на всю зиму. И еще у мамы болит спина, болит так сильно, что иногда она кричит, когда поворачивается в кресле, и мне приходится по часу стоять и тереть больное место. Жаль, что мы не можем позволить себе пригласить постоянную служанку, только поденную уборщицу. Да и та все делает отвратительно. Вот я опять это написала. Миссис Ламонт, предыдущая уборщица, хотя бы драила плиту и пол на кухне, отмывала до блеска ванну, но она больше не работает, потому что ее дочь выходит замуж за владельца пилорамы Колина Прескотта. Ты его не помнишь, потому что он приехал уже после Войны, впрочем, ты и так не стал бы общаться с подобным персонажем. А новая уборщица миссис Грегсон вообще считает, что если она один раз пройдется тряпкой по серванту, то она уже убралась. Но пыль смахивать я могу и сама.
Прости, дорогой, я отвлеклась. Ты знаешь, как у меня путаются мысли, даже когда я их излагаю на бумаге.
На Новый год нас по традиции пригласили к Гаскеллам. Все как всегда, только старые друзья: сестры Норберт с мужьями, брат и сестра Макманусы, преподобный Симмз, доктор Оливер, еще должны были прийти Тремблтоны, но они почему-то не смогли. Я тоже едва не отменила визит. Матушке очень сильно нездоровилось, она наотрез отказалась выходить из дома, хотя Стюарт Гаскелл сказал, что сам приедет за ней на своем автомобиле или пришлет сына, но матушка уперлась и ни в какую. Ты же знаешь, какой она может быть упрямой. А после ужина она стала ворчать, что не хочет оставаться одна в доме, поскольку мало ли что с ней может случиться, пока я буду веселиться. Хорошо, что в микстуре, которую ей прописал доктор Оливер, содержится немного успокоительного. Конечно, обращаться с ней надо очень осторожно, чтобы не встряхнуть осадок, доктор мне все показал, как правильно наливать в ложку из бутылки. Зато всего через час после ужина мама уже спала сном праведницы.
Мне было немного боязно оставлять ее так, но я все равно собралась с силами, надела бархатное платье, уложила волосы, даже нанесла немного румян. Мне кажется, ты бы одобрил мой поступок. Не бог весть какая смелость – пойти к соседям праздновать Новый год. Наверное, если бы я не явилась, никто бы даже и не заметил, ведь все знают о мамином здоровье.
Пришлось надеть плащ и боты и даже взять зонт, потому что ближе к ночи пошел настоящий дождь. Как оказалось, дети даже не пришли на вечеринку, не было ни Лидии, ни Дерека. Хотя какие они дети? Дереку девятнадцать лет, Норма Гаскелл сказала, что на следующий год он собирается отправиться учиться в Оксфорд, в Англию. А Лидия поступила в какой-то женский колледж и теперь приехала домой на каникулы. Я разговаривала с матерью Лидии, она все еще не теряет надежды, что Лидия и Дерек все-таки поженятся, когда Дерек закончит учебу, а дочь «перебесится». Именно так она и сказала. Я плохо знаю Лидию и Дерека, но помню себя в их возрасте. И помню тебя, дорогой Гленн. Я сказала, что если кто-то принял решение уехать, то его ничем не удержишь. А Элли, сестра Анны, фыркнула и возразила, что тогда было другое время, сейчас в Европе абсолютно безопасно.
Анна тоже пришла одна без мужа, я спросила у нее, где Иен, а она только прикрыла глаза и печально улыбнулась, так что я поняла, что бедный Иен наверное опять напился, не дожидаясь вечеринки. Мне стало стыдно перед Анной, что я допустила бестактность.
Потом Гаскеллы стали разливать напитки, но я отказалась, потому что не очень хорошо переношу алкоголь, ты же знаешь. Только бокал шампанского в полночь, и я уже почувствовала, что мне лучше присесть. Доктор Оливер вскоре тоже стал собираться и отвез меня домой.
Мне удалось проскользнуть тихо-тихо, чтобы не разбудить матушку, так что я быстро освободилась из платья, вознесла молитву Господу и заснула, глядя в твои глаза на том портрете, что ты подарил мне на прощание. Я знаю, что ты смотришь на меня с Небес, и однажды мы встретимся Там.
Глава 1
В среду 28 сентября 1964 года Лидия Сойер после тридцати лет отсутствия вернулась в дом своего детства.
Дом находился в Айлсборо, пригороде Рочестера на севере штата Нью-Йорк на берегу живописного залива озера Онтарио. Несмотря на все опасения, оказалось, что ни городок, ни сам дом практически не изменились. Было заметно, что за особняком хорошо следили, меняли оконные переплеты, подкрашивали фасад, латали крышу. Да и мебель возможно была другая, но очень похожая на ту, что Лидия помнила с детства – в солидном викторианском стиле. Массивные деревянные стулья с прямой спинкой чередовались с пузатыми ситцевыми диванами, очевидно не раз перетянутыми заново, а оклеенные потускневшими обоями стены загораживали комоды, серванты и высокие напольные часы. Несколько мрачный фон слегка оживляли светильники от «Тиффани» и немного причудливых вещичек в стиле ар-деко. Почти ничего послевоенного в интерьере не было.
Лидия прошлась по обеденному залу и гостиной, распахивая тяжелые гардины. Комнату залил мягкий осенний свет, хлынувший сквозь высокие окна, выходящие на еще зеленую лужайку, которую обступили уже успевшие покрыться буйными красками деревья. Клены, ясени, лиственницы, вязы – во всей красе, словно с палитры излишне жизнерадостного художника. За деревьями угадывалось озеро. Точнее Лидия знала, что оно находится там за рощей, она даже помнила тропинку, по которой можно срезать путь до берега, и с трудом подавила желание немедленно переобуться в прочные удобные ботинки и побежать в том направлении.
Осень с раннего детства была для Лидии самым любимым временем года. Уже не жаркие, но солнечные дни, прозрачный воздух, весело шуршащая листва, треск костра из опавших сучьев и усохших веток, рыбалка с отцом с лодки или с мостков, пока на кухне кипят чаны со свежим сиропом или джемом… А за этими радостями все отчетливее маячит День Благодарения, а потом и Рождество, ель и омела, растопленный камин. И, если повезет, на несколько недель, а то и на пару месяцев выпадет достаточно снега, чтобы лепить снеговика, кататься на санках или на коньках по замерзшему пруду. Лидия даже улыбнулась, то ли от приятных воспоминаний, то ли от мысли, что все эти ощущения еще могут вернуться. Она никогда не понимала, как люди могут жизнь без смены сезонов в климате, где круглый год почти один и тот же пейзаж, только идет дождь или светит солнце.
