Кения Райт – Сладкое господство (страница 95)

Он молчал.

Сердце колотилось в груди.

Я смотрела на Лэя.

Та дикая ярость в его глазах и холодная решимость в голосе, с которой он говорил раньше... все это пугало меня сильнее, чем я могла себе представить. Речь шла не просто о затаенной обиде или уязвленной гордости. Это было нечто гораздо глубже — то, что могло разрушить все, что мы успели выстроить вместе.

— Отпусти это. — Я вздрогнула.

Он не ответил сразу, просто продолжал смотреть на меня, и в глубине его глаз бушевала буря.

Я видела, как он разрывается между верностью своим эгоистичным, собственническим привычкам и чувствами ко мне. Но я знала, что должна достучаться до него, заставить его образумиться, пока еще не стало слишком поздно.

— Ты злишься, Лэй, и у тебя есть на это полное право. Марсело перешел границу, но насилие — не выход. Не в этот раз. Не сейчас, когда на кону все, что мы строим.

Он сжал челюсть и отвернулся, будто не мог выносить мои слова.

— Дело не только в злости, Мони. Это вопрос уважения. Если я просто отпущу это, если не отреагирую... они решат, что могут делать с тобой все, что захотят.

— Никогда. Ты уже не раз доказал, на что способен. Юг знает, что с тобой лучше не связываться. Но сейчас... сейчас дело не в том, чтобы что-то кому-то доказывать. Речь о нас. О нашем будущем. И если ты пойдешь по этому пути, если позволишь злости управлять тобой, то...

— То что?

Я напряглась.

— То ты потеряешь меня.

Он резко посмотрел мне в глаза.

Я с трудом сглотнула, заставляя себя держаться.

— Я люблю тебя, Лэй. Но я не смогу быть с человеком, который готов убить мою семью. Ты просил у меня преданности, и я отдала ее тебе. Но ты должен понять, что моя преданность семье такая же сильная. Марсело может быть не идеальным, но он моя кровь. Если ты пойдешь против него, ты пойдешь и против меня.

— Мони...

— Это правда.

Он приоткрыл губы, но тут же снова их сомкнул.

— И я больше не хочу об этом говорить. Это уже третий разговор, а я все еще стою на своем: никакого насилия. Никакой смерти. Какого хрена, Лэй?

Я видела, как он борется с собой. Я знала, как ему непросто. Он вырос в мире, где сила — это все, где уважение добиваются через страх и насилие.

Лео был его отцом, черт возьми. Но мы пытались построить что-то другое, что-то сильнее. Основанное на доверии, взаимном уважении и любви.

Он усмехнулся:

— То есть просто стоять в стороне и смотреть, как Марсело делает, что хочет?

Я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

— Нет. Я сказала: ни смерти, ни насилия. Если хочешь ударить его как-то иначе... тогда, как говорится, на войне и в любви все средства хороши.

— Иначе?

— Будь мелочным. Ударь по деньгам или как-нибудь еще, по законам синдиката «Алмаз» и всей этой системе, но не убивай его, Лэй. Господи.

Его губы сжались в тонкую жесткую линию.

Я подошла ближе, взяла его за руку и притянула к себе. Его тело было напряженным, налитым злостью, которую он с трудом сдерживал.

Я знала, что он собирается сделать, на что он способен, и это пугало меня до чертиков.

Но я не могла позволить ему пойти по этому пути.

Почему он, блять, бывает таким упрямым?

— Лэй, — я приподнялась на носочках и поцеловала его в щеку, надеясь унять ту ярость, что кипела под кожей. — Тебе не нужно этого делать.

Он посмотрел на меня сверху вниз:

— Мони...

— Ты хочешь убить Марсело не из-за любви ко мне. Все дело во власти. В контроле. В том, чтобы показать всем, что никто не посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит тебе, и не понесет за это последствий.

Медленно я обвила его шею руками и притянула еще ближе, прижалась к его губам мягким, затяжным поцелуем. Я вложила в него все, что у меня было, — всю свою любовь, всю надежду на наше будущее. Мне нужно было, чтобы он почувствовал это, понял, что все это стоит гораздо больше, чем любая месть, на которую он может пойти.

И пока я целовала его, я почувствовала, как его тело начинает расслабляться, как напряжение уходит, смягчаясь под моими прикосновениями.

Он тихо застонал, его руки легли на мои бедра, и он притянул меня ближе, углубляя поцелуй.

Когда я, наконец, отстранилась, наши губы остались в каких-то сантиметрах друг от друга.

Я прошептала:

— Если ты на каждое оскорбление отвечаешь насилием, это не любовь, Лэй. Это страх, а страх не склеит нас вместе.

— Я едва понимаю, о чем ты говоришь. Все это... чуждо тому, как меня воспитывали.

— Вот почему ты не такой, как Лео. У тебя внутри есть и твоя мама, и ты всегда готов меня выслушать и меняться.

Впервые с тех пор, как он вошел в библиотеку, на его лице появилась усмешка.

— Да ну?

— Да. Ты собираешься всегда меня слушать, потому что я самый умный человек, которого ты знаешь.

Его усмешка расплылась в настоящую улыбку.

— Самый умный человек, которого я знаю, да?

— Абсолютно.

Он наклонился ближе, прошептав у моих губ:

— А если я скажу, что именно это я люблю в тебе больше всего?

Сердце затрепетало от его слов.

— Тогда я скажу, что у тебя безупречный вкус.

На этот раз его губы встретились с моими в поцелуе, таком глубоком и нежном, в поцелуе, в котором было все: через что мы прошли, вся боль и вся страсть, все страхи и вся надежда.

Пока наши губы двигались в унисон, я чувствовала, как внутри разливается тепло, вытесняя тот холодный ужас, что поселился в груди после его слов о смерти.

Он отпустил мою талию и взял лицо в ладони так, будто боялся, что я исчезну, если он не будет держать меня крепко.

Господи, я до безумия влюблена в него.

Его поцелуй стал глубже, настойчивее, словно он пытался через одно простое движение передать все, что чувствовал ко мне.

И я ответила ему, вложив в этот поцелуй все свои эмоции, давая понять без слов, что я понимаю, что я с ним, что мы справимся с чем угодно — вместе.

Я просто хотела, чтобы он утонул в моей любви и отпустил всю эту ебаную ненависть.

Когда мы наконец немного отстранились, он прижал лоб к моему.

А я пыталась перевести дыхание.