Кения Райт – Сладкое господство (страница 91)

Он снял с полки книгу и посмотрел на название.

— А кто именно меня об этом просит?

— Что ты имеешь в виду?

— Это Хозяйка Горы просит меня об одолжении? Или это Мони обращается, потому что мы семья?

— Это не одолжение, Эйнштейн. Это уважительная просьба.

Он поднял взгляд на меня.

— Просьба?

— От семьи.

Вздохнув, он захлопнул книгу и поставил ее обратно на полку.

— У семьи есть границы в этом мире.

— Не у нашей.

Эйнштейн облокотился на стеллаж и внимательно посмотрел на меня.

— Теперь, когда ты с Лэем, Марсело вдруг решил, что все еще влюблен в тебя. Что ты, та самая женщина, которую он упустил.

Я моргнула.

— Я не женщина, которую кто-то упустил. У нас просто не сложилось.

— Он любит тебя потому, что, глядя на тебя, он видит свою невинность… и свою мать.

Я сглотнула.

— Но ты права. Марсело не влюблен в тебя по-настоящему. И скоро он это поймет.

— Откуда ты это знаешь?

— Есть другая, та, что держит его сердце. Он просто продолжает избегать этого и убегать, но с каждым днем, проведенным рядом с ней, ему все меньше будет куда бежать.

Я улыбнулась.

— Придется мне с ней познакомиться.

— Я тебя с ней познакомлю, но сам Марсело этого не замечает. Он делает вид, будто ее не существует, и при этом тайком за ней следит.

— Что за хрень?

— Действительно странная ситуация.

Я решила вернуться к главной причине, по которой начала с ним этот разговор наедине.

— Эйнштейн, никаких игр во власть и никаких заговоров, когда речь идет о Лэе и обо мне.

— Ты словно материнская фигура.

— Нет.

— Да. Я понял это еще давно, когда читал книги по психологии. Ты не стараешься опекать людей — это просто у тебя в крови. Наверное, из-за всего того, через что ты прошла в детстве.

— О чем ты вообще говоришь?

— Ты старшая в семье. — Он достал книгу из-под руки, положил ее рядом с той, которую собирался взять у меня, и сжал обе перед собой. — Ты была той, кому пришлось слишком рано повзрослеть. Ты чувствовала, что именно на тебе лежит ответственность защищать мать, когда отец снова и снова ее унижал.

Я напряглась.

— Ты взвалила этот груз на себя, потому что была уверена, что иначе нельзя. И эта твоя защитная, заботливая сторона, она никогда по-настоящему не исчезала. Она просто перелилась во все остальное, распространилась на всех вокруг.

Внутри все сжалось от эмоций.

— Не уверена, что ты прав.

Он поднял руку, мягко остановив меня.

— В этом нет ничего плохого, Мони. Это просто часть тебя. Именно поэтому меня всегда к тебе тянуло.

Я сжала губы.

Хотя он и был частью их банды, мне казалось, что Эйнштейн редко вообще прикасался к оружию. Уверена, Бэнкс, Марсело и Ганнер стреляли за него втроем.

К тому же самым опасным оружием Эйнштейна всегда был его ум, умение залезть человеку в голову и раскусить его до такой степени, что тот начинал бояться его сильнее, чем кого бы то ни было. Это умение не раз выручало его, когда вокруг появлялись хулиганы и начинали дразнить или лезть с претензиями.

Эйнштейн продолжал смотреть на меня, наверняка уже догадываясь, что творится у меня в голове.

— Ты вообще знаешь, сколько это для меня значило в детстве, когда ты приезжала? Когда ты бывала у нас летом или даже на Рождество и весенние каникулы?

Я понимала, что он делает. Он касался той связи, что была между нами, напоминая мне, что появился в моей жизни задолго до Лэя.

Не позволяй ему все перевернуть. Они должны перестать ебать Лэю мозги.

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но он никуда не исчез.

— Я ведь ничего особенного тогда не делала, так что давай вернемся к…

— Ты делала все особенное, — перебил он, и в голосе прозвучала тихая, но непоколебимая убежденность. — Ты была первой, кто вообще спросил, ел ли я за день, спал ли. Благодаря тебе, когда ты уезжала в конце лета, Бэнкс начинал делать то же самое, спрашивал и приносил еду.

Вопреки себе, я улыбнулась.

— Тетя Бетти как-то узнала, что он таскает еду из дома, и всыпала ему по полной. А он ни за что не хотел говорить почему. Пришлось мне самой рассказать ей все, только через несколько месяцев. Этот чокнутый просто молча терпел.

— И хорошо, что ты рассказала. — бутерброды Бэнкса с арахисовым маслом вскоре сменились неожиданными гостинцами от тети Бетти в ее контейнерах. Она приезжала по утрам, до работы, и просто оставляла их мне, и ни слова не говоря. И никогда не заставляла меня чувствовать себя униженным.

— У Бэнкса и тети Бетти добрые сердца.

— У тебя тоже.

— Перестань меня нахваливать, Эйнштейн. Я все еще злюсь на тебя за то, как ты выстроил из Бэнкса мудака на том барбекю…

— Когда мы были детьми, именно ты принесла с собой тряпку, чтобы стереть с моего лица полоску грязи. Ты не насмехалась надо мной, не дразнила. Ты просто дождалась, пока Бэнкс и остальные уйдут, подошла ко мне на крыльцо, достала тряпку из пакета и вытерла мне лицо, как будто я был маленьким ребенком.

— Та грязь просто раздражала меня.

— Кажется, ты тогда еще и уши мне почистила.

Я переступила с ноги на ногу.

— Это неважно.

— Знаешь что?

— Что, Эйнштейн?

— Иногда я специально пачкал лицо, чтобы ты снова это сделала. Чтобы ты снова подарила мне тот момент заботы, как мама. Я просто тогда не осознавал, зачем все это.

Глаза заслезились.

Я нахмурилась и посмотрела на него.

— Прекрати.