Кения Райт – Сладкое господство (страница 63)
— Еще бы.
У ног Димитрия кошка снова вернулась к своей цели, она кралась к воронам, медленно, как настоящий охотник. А те птицы, все еще самоуверенно сидевшие на вертолетной площадке, похоже, даже не подозревали, что опасность уже в паре шагов от них.
Димитрий записал что-то еще и не закрыл блокнот.
— Лэй, я считаю, что сейчас идеальный момент, чтобы представить меня новой Хозяйке Горы.
Я напряглась.
Марси вмешался:
— Она пока не Хозяйка Горы. Неофициально.
Я посмотрела на Лэя, и это было как смотреть на сжатую пружину, готовую в любую секунду сорваться. Его взгляд был прикован к Марси, и прямо под поверхностью закипала темная буря. Я прекрасно помнила, как несколько минут назад его люди удерживали его, чтобы он не кинулся на Марси после того сумасшедшего объятия, которое тот мне выдал.
Глава 22
Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться в любую секунду. Я ощущал вес каждого взгляда, каждой невысказанной мысли и каждого едва сдерживаемого порыва отдаться насилию.
Но, каким-то хреном, Мони удалось усмирить этих идиотов.
Меня до сих пор поражало, как легко они слушались ее, эти мужики, выросшие в том же хаосе и той же жестокости, что и я.
Мужики, которые уважали только силу, не боялись вообще ничего и не подчинялись никому.
И вот они здесь. Стоят. Потому что она так сказала.
Я смотрел, как она удерживала их внимание всего парой резких фраз, голос у нее был твердым, взгляд — несгибаемым.
В ней не было ни капли колебаний.
Ни тени сомнения.
И они это видели.
Они прекрасно понимали, что не стоит испытывать Мони на прочность, и казалось даже, что они боятся не оправдать ее ожиданий.
Это были мужчины, которые видели дерьмо похуже и сами творили его, мужчины, добивавшиеся уважения страхом и силой.
И все же, когда говорила Моник, они слушали.
Я вдруг почувствовал такую гордость, что сам не ожидал.
С каждым днем я все яснее видел: Мони была не просто женщиной. Она была настоящей стихией, способной выстоять даже в моем мире — мире теней и опасности.
И хотя я все еще хотел убить Марсело, вырвать его гребаные кишки и скормить их Бэнксу, Моник держала все под контролем. Спокойно, четко, уверенно.
Так что мне пришлось заткнуть свою ярость и встать у нее за спиной.
Дима наблюдал за мной и записал что-то еще в свой блокнот.
Я глубоко вдохнул, заставляя себя расслабить сжатые кулаки, и шагнул вперед, притянув Моник ближе к себе. Слова царапали горло, но голос я держал ровным.
— Дима, познакомься с Моник. Она — моя официальная Хозяйка Горы.
Моник слегка напряглась рядом, но я продолжал держать ее за талию, надеясь, что это поможет ей удержаться в настоящем.
Это было не для вида. Это была правда.
Она должна была понять, какой вес несет этот титул и какая ответственность за ним стоит.
Но мне самому нужно было, чтобы она знала: я здесь, рядом с ней, прикрываю ее в этом мире, где все решают смерть и силовые ходы.
Взгляд Димы метнулся к Моник, и на миг я увидел, как в его голове завертелись шестеренки, он оценивал ее, просчитывал.
А потом, будто по щелчку, его лицо смягчилось, превратилось в то самое обаятельное, почти обезоруживающее выражение, от которого даже моя мать когда-то теряла голову.
— Моник. — Он оторвал ручку от блокнота. — Рад, наконец, с тобой познакомиться.
Он не протянул ей руку для рукопожатия, но в его позе это читалось, в том, как он чуть подался вперед. У Димы всегда была тема с личными границами, особенно когда дело касалось новых людей.
И именно поэтому я задумался, зачем он вообще притащил сюда эту репортершу.
Я приподнял брови.
— И это отличный момент, чтобы ты объяснил, зачем она здесь.
С его лица тут же исчезло теплое выражение.
— Она?
— Репортерша.
Дима громко прочистил горло, в его случае это значило, что мне стоит быть поосторожнее.
Следом он повернулся к ней:
— Это Роуз.
А потом... его голос изменился. В нем появилось что-то новое, странное, чего я раньше в нем никогда не слышал.
— Я безумно влюблен в нее.
Роуз моргнула.
Чен бросил на меня взгляд.
Я вспомнил, как больше месяца назад Чен показывал мне ее интервью в утреннем шоу
Роуз была темной лошадкой, а в нашем мире такие могли обрушить все к хуям.
Я окинул ее взглядом.
— Ты лауреат Пулитцеровской премии, верно?
Она тепло улыбнулась:
— Да.