Кения Райт – Сладкое господство (страница 132)
Она кивнула:
— Да. Он улыбается все время, но до глаз у него эта улыбка никогда не доходит.
— Правда.
— У него холодные глаза. Он не злится так, как злятся обычные люди. Когда что-то идет не так, он не орет и не кричит. Он просто... действует. Он спокоен, но это не обычное спокойствие. Такое ощущение, будто он заранее знал, что все пойдет наперекосяк, и ему плевать, потому что у него на все есть план.
Слова Тин-Тин пугали своей точностью.
Все, что я смогла пробормотать:
— Ты права.
Я никогда не думала об этом с такой стороны, но теперь, когда она это сказала, я поняла, что она не ошибалась. Обаятельность Лео всегда вызывала у меня тревогу, но я не связывала это воедино так, как это сделала Тин-Тин. Это спокойствие, этот просчитывающий до мелочей взгляд... то, как он мог в одно мгновение переключиться с дружелюбия на смертельную опасность, без предупреждения.
Все складывалось.
— Они еще и не чувствуют вины, — добавила Тин-Тин таким тоном, будто просто делилась фактом. — Поэтому психопаты могут делать ужасные вещи и не испытывать из-за этого никаких угрызений совести. У них нет этого внутреннего голоса, который говорит, что так нельзя, как у всех остальных. Им важно только то, что приносит им выгоду. Это как…
— Как что?
— Они как будто играют в игру, а все остальные просто фигуры на доске.
У меня по спине пробежал холодок.
— Но... Мони, я думаю, что ты можешь ему доверять.
— Почему?
— Потому что, когда он говорит о тебе... и когда он смотрит на тебя... это единственный раз, когда его улыбка становится почти настоящей. Он тебя любит... я так думаю. И он правда любит своего сына. Я это вижу. Скорее всего, вы оба... его любимые фигуры на этой доске.
— Ты все это поняла за то короткое время, что провела с ним?
— Ага. — Она утвердительно кивнула. — И я тоже, наверное, одна из его любимых фигур из-за этой карты.
— Уверена, ты в этом права.
— Значит... мы вроде как можем ему доверять.
Мне хотелось возразить, сказать ей, что Лео нельзя доверять ни при каких обстоятельствах, но ее слова повисли между нами в воздухе, неоспоримые. Она увидела в нем то, чего не заметила я: что-то темное, просчитывающее, но вместе с этим и что-то такое, что, в его извращенном понимании, могло быть настоящим.
— Ладно. Я тебе верю. — Напряжение сжало мои плечи. — Я буду помнить об этом, когда буду с ним.
— А мы с Хлоей, Джо и я все еще остаемся сегодня на Востоке?
— Да, но во дворце, не здесь.
Тин-Тин распахнула глаза:
— Тогда я хочу сфотографировать карту, чтобы потом изучить ее там.
— Конечно. — Я кивнула. — Скажи Лэю. Он поручит людям сделать это для тебя. И еще, сегодня здесь будет Бэнкс, чтобы проследить, чтобы у тебя все было, что нужно, и чтобы ты чувствовала себя в комфорте.
Она улыбнулась мне той самой своей невинной улыбкой, которая каждый раз разбивала мне сердце.
— Хорошо. У нас все будет нормально, Мони.
— Точно? — У меня дрогнул голос.
Она тихонько усмехнулась:
— Да.
— Не смейся надо мной. — Я обняла ее. — Ты же знаешь, я за всех вас переживаю.
Я прижала ее к себе покрепче.
Тин-Тин была слишком маленькой, чтобы понимать такие вещи, слишком маленькой для такого рода знаний. Но она уже столько всего увидела, и дороги назад не было.
— Я люблю тебя, Тин-Тин.
— И я тебя люблю, Мони.
— Сестры навсегда?
— Навсегда и навсегда, и навсегда, — пропела Тин-Тин, смеясь. — И еще навсегда.
Я отпустила ее.
— Увидимся завтра. Поверь мне. Я тебя увижу.
— Не переживай, Мони. Лео сказал, что после того, как ты побудешь с ним, ты станешь сильнее, и я в это верю.
Улыбка дрогнула у меня на лице.
— Что?
— Я знаю, что тебе страшно, — прошептала она. — Но тебе не нужно бояться. Лео сказал мне, что когда ты уйдешь с ним, ты вернешься и... ты станешь сильнее, чем когда-либо на Востоке. Что тебе больше не придется его ждать. Тебе даже Лэй не будет нужен, когда все это закончится.
— Почему... почему он так сказал?
— Потому что... он сказал, что завтра собирается научить тебя кое-чему. — Взгляд Тин-Тин был таким спокойным и серьезным, что это совсем не вязалось с ее возрастом. — Я знаю, когда Лео врет.
— Правда?
— Я наблюдала за ним весь вечер. У него дергается глаз, когда он врет. И он слишком много улыбается, как будто пытается убедить тебя в том, во что сам даже не верит. Как тогда, когда он сказал дяде Сонгу, что курица шефа Фу была лучшей из всех, что он пробовал, и что тот должен выиграть. Я знала, что он так не думал. Ему больше понравилась еда Бэнкса.
Из меня вырвался нервный смешок:
— Ла-адно. Он просто старался поддержать Восток.
— Да... но... когда он говорил о тебе, он не врал. Он действительно имел в виду, что сделает так, чтобы ты стала сильнее, чем когда-либо, и... я ему верю.
У меня на нервах уже все внутри дрожало.
— Он еще сказал, что не причинит тебе боль, и я вижу, что это тоже было правдой, потому что потом он говорил мне, что я буду тетей его внуков и что мне придется за ними присматривать. Учить их быть умными.
И все-таки... ее уверенность пронзила меня насквозь, как ножом, и я даже не знала, что сказать. Все, что я смогла сделать, это снова обнять ее.
Она обняла меня в ответ с такой же силой, ее маленькие ручки вцепились в мою рубашку, будто она пыталась удержать меня, не дать мне рассыпаться.
— Ты станешь сильнее, Мони. Я это знаю. А потом...
Я закрыла глаза:
— Да?
— А потом никто больше никогда не будет нас трогать. Никто не постучит в нашу дверь... или не заберет тебя... или еще что-нибудь.
Глаза у меня защипало от слез:
— Точно.
Мы сидели так какое-то время, прижавшись друг к другу, и хотя бы в эти секунды я позволила себе поверить, что, может быть... просто может быть, Тин-Тин была права.
Может быть, я действительно выйду из этого сильнее.