Кения Райт – Прекрасная месть (страница 47)

Дак сидел тихо, снова и снова полируя одну и ту же сторону лезвия. Обычно он был полон шуток и жестокого веселья, а теперь словно онемел.

Ху все время дергался, беспокойно осматривался, как будто кого-то искал. Ни секунды покоя. Совсем не тот Ху, которого я знал.

Я должен был это исправить. Если соберу себя — соберу и их.

Перед тем как отец начал учить меня особым приемам, смертоносным ударам, которые передавались в нашей семье из поколения в поколение, он всегда заставлял меня подниматься на гору Утопия.

Там я должен был провести семь ночей. Как можно ближе к вершине, там, где небо касается земли. И каждый раз я должен был отправляться в это путешествие один.

Хотя я терпеть не мог эти изнурительные восхождения, именно там мне открывались почти божественные откровения.

Я никогда не возвращался с горы Утопия тем же человеком. Каждый раз становился другим — сильнее, яснее, собраннее.

И сейчас, на пути мести, я снова ощущал себя скалолазом, забирающимся все выше и выше. Только теперь я не видел вершины. А за спиной зияла бездонная пропасть.

Эта поездка до отеля была для меня передышкой, попыткой вернуть себе хоть каплю ясности в этой миссии смерти и возмездия.

Но стоило Эскаладу тронуться с места, как перед глазами вспыхнули образы мертвой Шанель.

Наверное, это все кровь и смерть, что остались в пентхаусе, засели у меня в голове.

Вся хрупкая тишина, которую я сумел собрать в себе, рухнула.

Мой внутренний фундамент зашатался.

Я сидел на этом сиденье и чувствовал, как медленно трещу, рассыпаюсь на крошечные, никому не нужные осколки человека.

Меня накрыла волна бессилия.

И это бессилие преследовало меня, делало слабым.

Оно клубилось вокруг, словно густой ядовитый дым, обвивая мои конечности, просачиваясь в поры.

Оно расползалось по сердцу, заражало душу.

И вдруг я начал рассказывать Моник о смерти Шанель.

Я не должен был быть таким эгоистом.

Она и так пережила слишком многое.

Но остановиться я уже не мог.

Я начал говорить с ней, не в силах замолчать, рассказывая о Шанель, об отце и о дяде Сонге.

Я спрашивал ее о смерти и горе — и она отвечала честно, без прикрас.

В ее глазах не было ни капли осуждения.

Я схожу с ума.

И тут она прикоснулась ко мне.

И это прикосновение стало для меня освобождением.

Страхи растаяли.

Поднимающаяся волна спокойствия рванулась сквозь темноту, как дикое существо, вырывающееся на свободу.

И, слава Богу, она не остановилась.

Моник перевернула мою руку и провела пальцами по ладони, выламывая запертые створки моего сердца.

Часть моего страха и бессилия рассеялась, будто ядовитый газ, который развеялся сильным ветром.

Эмоций вырвалось так много, что я закрыл глаза и откинулся на сиденье, утопая в этом удивительном акте доброты, от человека, который сам был изранен не меньше моего.

Я не отпущу ее... по крайней мере, не скоро...

Когда ее нежные пальцы скользили по моей коже, я чувствовал, как ее душа прикасается к моей.

Я согревался. Светлел. Наполнялся изнутри от ее теплого жеста.

Всего лишь пальцы на моей ладони, так просто и в то же время так чертовски исцеляюще.

Это было настоящее единение душ и сердец.

Я говорил серьезно. Я не хотел снимать с нее наручники.

Я жаждал ощутить это снова и снова.

Моя жажда мести была всего лишь грубыми заплатками на моей боли, а ее прикосновения по-настоящему залечивали мои раны.

И тогда она прошептала простые слова, наполненные любовью и теплым обещанием:

— Тогда я буду прикасаться к тебе чаще.

Все мое тело будто зазвенело от этих слов.

Я открыл глаза и посмотрел на нее.

Что-то проснулось внутри меня, нечто такое, чему я не мог дать имени.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного.

Я знал только одно: она была огромным маяком яркой любви, и я до отчаяния хотел найти дорогу, ведомый ее светом.

Я надеялся использовать этот свет, чтобы наконец выбраться к миру.

Но я не должен. Это было бы неправильно.

Разум твердил, что держать ее рядом — значит злоупотреблять властью и манипулировать ею.

Хозяин Горы обязан был выбирать честь и дисциплину, а не поддаваться похоти и жадности.

Значит, правильным было бы расстегнуть наручники и отпустить ее.

Но я не мог...

Она была единственным человеком на этой земле, кто за весь последний месяц подарил мне хоть крупицу покоя.

И я не мог оторвать от нее взгляд.

В тишине машины наши глаза встретились.

Время остановилось.

Ее душа переплелась с моей, а мой дух завертелся в ее ладонях.

И я погрузился еще глубже в это спокойствие.

Даже без наручников между нами уже возникла связь.

Связь, скрепленная смертью. Кровью. Криками боли. Стонами отчаяния.

В этой машине, через одно простое прикосновение, мы отпустили все.

И стали единым целым.