Кения Райт – Грешные клятвы (страница 40)
— Отец…
Он повернулся ко мне и медленно улыбнулся. Грустно.
— Обеспечь мне и своему дяде безопасный выход с Востока, и я не трону Моник.
Я сжал зубы.
Я пришел сюда с одной целью — сразиться с отцом, положить конец его царству манипуляций и страха. Но когда увидел, как близко Мони к смерти, все переменилось.
Теперь я просто стоял, вглядываясь сквозь это жалкое стекло между нами и был готов исполнить любую его прихоть.
Сердце сжималось от страха… и от той яростной, всепоглощающей любви к Мони.
Она была светом, который прорезал мою тьму. Как первый глоток весны после бесконечной, изнуряющей зимы.
Свежий.
Живительный.
Незаменимый.
Я думал, Шанель была для меня всем…
А потом в мою жизнь ворвалась Мони, как самая нежная, самая прекрасная мелодия, и я вдруг осознал, в какой адской тишине жил все это время.
Ее смех наполнил пустоты в моей душе и сердце, те, о существовании которых я даже не подозревал.
Ее прикосновения лечили раны, которые я давно считал неизлечимыми.
Она показала мне, что значит быть по-настоящему увиденным — не как Хозяин Горы, не как очередная фигура в бесконечной игре отца за власть, а как Лэй.
Просто Лэй.
Одна только мысль о том, что она в опасности, что холодное лезвие у ее горла, всего лишь очередной акт отцовского безразличия, разожгла во мне ярость, от которой хотелось рвать и метать.
В ту секунду я понял, что нет ничего, чего бы я не сделал, никакой цены, которую я бы не заплатил, чтобы она осталась в живых.
Его требование о безопасном выходе, билет к новым интригам, было ядом, который я бы проглотил добровольно, если это спасет Мони.
Я выдохнул. Долго и тяжело.
— Ладно, отец. Ты хочешь безопасно уйти с Востока. Я согласен.
— Согласен?
— Да. Ты получишь проход.
— А если ты мне этого не дашь, сын... — он снова посмотрел на лицо Мони. — Я убью ее прямо у тебя на глазах.
— Не нужно ее пугать.
— Нужно, Лэй.
Меня пробрал холодный озноб.
Я должен был удержать его внимание на том, что Мони слишком ценна, чтобы он решился ее убить.
Напряжение стянуло плечи.
— Отец, мы оба знаем, что ты не убьешь Мони. Она — часть твоего великого плана. Не забывай об этом.
— Никакого плана не будет, если я не смогу сделать ее Хозяйкой Горы, которой ей суждено быть…
— Сделать ее? Какого хрена ты несешь?
— Сейчас это слишком долго объяснять, Лэй, — он тяжело вздохнул. — А пока просто позволь мне, своему дяде и моим людям спокойно покинуть Восток… и…
— И?..
— Моник пойдет со мной.
— Нет, — я напрягся. — Я могу обеспечить тебе безопасный проход, но Мони останется здесь.
— Нет, — он покачал головой. — Она пойдет со мной…
— До ворот. И точка, — я прищурился, мечтая, чтобы между нами не стояло это чертово стекло. Я бы убил его прямо сейчас. — Только до ворот. Дальше — ни шага. Я только на это готов пойти.
— Твое удобство меня не волнует. Я думаю о наследии, о Востоке…
— Мне плевать на наследие и на Восток, — голос сорвался на крик. — Не смей тронуть Мони!
— А иначе что? — его голос был пропитан леденящей уверенностью. — Ты не понимаешь, Лэй. Это больше, чем твои желания. Больше, чем мы оба.
Он ошибался.
Ничто не было важнее нашей жизни.
Ничто не стоило больше, чем безопасность Мони.
Я с трудом сглотнул, пытаясь задавить ком в горле. Уверенность в его голосе сотрясла меня до основания — каждую крупицу надежды, за которую я еще цеплялся. Это был голос больного человека, который до сих пор верил, что действует во имя Бога.
— Успокойся, Лэй, — отец держал лезвие у горла Мони, а сам вцепился в меня взглядом такой силы, что воздух между нами будто треснул. — Спокойствие — не просто добродетель. Это оружие. В хаосе побеждает не тот, кто орет громче. Побеждает тот, чей разум ясен. Кто видит путь.
Я сжал кулаки.
— Ты понимаешь, Лэй?
— Спокойствие? — я выплюнул это слово, будто оно было ядом. — Ты это называешь спокойствием? Держать нож у ее горла, чтобы получить желаемое?
Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — пустая, ледяная маска.
— Именно, Лэй. Это демонстрация силы, а не паники.
Сердце громыхало в ушах.
Он продолжил:
— Контролируя свои эмоции, я контролирую ситуацию. Понимаешь, когда человек действует из страха или злости — он ошибается. Он становится предсказуемым. А когда ты спокоен — ты командуешь.
Я едва сдерживал ярость, кипевшую внутри. Учить меня таким извращенным способом, угрожая жизни той, кого я люблю, было не просто жестоко, а по-настоящему больным.
И все же часть меня понимала логику его слов. Искалеченную, хищную, но узнаваемую. Он пользовался этим приемом десятки раз, чтобы давить на врагов.
Манипулировать. Побеждать.
— А как же сердце, отец? — выдавил я, голос дрожал от напряжения. — Если бы на месте Мони была мама... и у ее горла был нож... ты бы тоже был так спокоен?