Кен Лю – Говорящие кости (страница 59)

Спорящие чиновники и генералы с досадой переглянулись. Императрица процитировала комментарий Поти Маджи к весьма пространному трактату Кона Фиджи «Справедливый монарх». Но апеллировать в такой момент к великому мудрецу (пусть и через слова Куни Гару, имевшего привычку толковать высказывания древних мыслителей весьма оригинальным, нетрадиционным способом) означало все равно что вообще ничего не сказать: обе стороны могли привести эту цитату в поддержку своей позиции.

– Однако народ Дара – не однородное общество, – продолжила императрица. – Когда на одной чаше весов интересы меньшинства, а на другой – большинства, меньшинство должно уступить.

После того как первоначальное ошеломление прошло, по Большому залу для приемов побежали жадные шепотки, подобные шороху осенних листьев на ветру.

Когда дебаты возобновились, тональность их разительно переменилась. Речь императрицы обозначила конфликт ратующих за мир и за войну партий как противостояние между интересами населения главных островов и обитателей Неосвобожденного Дара.

Сердца Тана Каруконо, Пумы Йему и других полководцев наполнились отчаянием. Возможно ли, чтобы стремление обитателей двух островов обрести свободу было принесено в жертву желанию населения остального архипелага Дара жить в безопасности и достатке? Попросту предложив мерило, дабы взвесить значимость предложений каждой из партий, императрица предрешила тем самым исход дискуссии.

Между тем два необычайно влиятельных в Дара человека, премьер-министр Кого Йелу и секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, по-прежнему в безмолвии стояли по обеим сторонам Большого зала для приемов. Хотя вокруг продолжалось оживленное обсуждение, они избегали встречаться друг с другом взглядами.

Отправленный Дзоми почтовый голубь доставил вести о новом мирном договоре императрицы с льуку в деревушку Тиро-Козо: там, в долине глубоко в горах Висоти, располагался тайный лагерь императора Монадэту.

Дочитав письмо Дзоми, Фиро поднес его к свече и смотрел, как пламя охватывает шелк, а восковые логограммы оплывают и сливаются, превращаясь в бесформенное пятно.

Фиро намеренно не поехал в Пан в момент кризиса. Дворец был для императрицы Джиа все равно что башня в игре в дзамаки, причем она заранее тщательно расставила все фигуры для предстоящей партии. Прямое столкновение, рассудил молодой император, принесет в данном случае больше вреда, чем пользы.

Но за стенами замка имелась более просторная доска дзамаки, а сам Фиро напряженно трудился на протяжении двух последних лет, как в Тиро-Козо, так и за ее пределами. Все это время Дзоми Кидосу и Тан Каруконо тайно учили императора, помогая ему расставлять свои фигуры.

На ум Фиро пришло стихотворение Ра Оджи, весьма почитаемого основателя школы Потока:

В Даму алая птичка фаэдо живет, Три года, в снегах бесконечных, она не поет. Но раз поутру ее голос плывет, Вещая про солнца скорый приход. Тогда замирает природа тотчас И слышится только фаэдо глас.

Даже при наличии самых лучших советников, вести игру – задача государя. Готов ли он вылупиться из кокона напускной незаинтересованности? Сколько можно выжидать, когда наступит его время?

Каковы последствия избранной им тактики? Фиро призадумался. Два года тому назад Дзоми согласилась помочь императору Монадэту создать свою личную армию. Ему многого удалось достичь за это время, но он до сих пор находился в положении более слабого противника. Правда, с каждым днем ситуация менялась к лучшему. Получается, что время работает на него?

Однако, выплачивая льуку по новому договору вдвое больше дани, Дара поможет завоевателям тоже стать сильнее. Каждый минувший день – это день, когда жители Руи и Дасу страдают, умирают, приносятся в жертву ненасытному стремлению к жестокости.

Как там говаривала тетушка Гин? «Самым лучшим в мире планам рано или поздно приходится пройти проверку жизнью».

Кто знает, что пришлось пережить Тэре, какие лишения и страдания претерпеть, чтобы дать ему этот шанс? Так разве может он не воспользоваться возможностью, которую предоставила его сестра народу Дара?

Фиро достал из-под подушки маленький сверток и, развернув его, извлек пучок крошечных золотых булавок. Булавки были четырех видов и все украшены растительными мотивами: листья бамбука, сосновые шишки, цветы сафлора и орхидеи.

Рати Йера жила здесь, в Тиро-Козо, и каждый день работала вместе с ним. Теперь пришло время созвать остальных, чтобы помочь фаэдо расправить крылья. Фиро не ложился всю ночь, его писчий нож лихорадочно кромсал и резал воск. С первыми лучами солнца из укромной долины вылетели три почтовых голубя, каждый нес тонкую бамбуковую трубку, запечатанную воском, в который была закатана золотая булавка.

Первый голубь подлетел к окну маленького домика в Пане. Проворковав несколько раз, он постучал клювом о раму.

Мгновением спустя окно открылось, и из него выглянул весьма необычного вида мужчина, ну просто настоящий клубок противоречий. Волосы его были собраны в двойной пучок-свиток, как у токо давиджи, а длинные усы лихо закручены, как это было модно среди торговцев, презирающих книжное знание. Ярко-синяя мантия из дорогой материи выдавала человека со средствами, но это впечатление тут же рассеивалось, стоило взглянуть на покрывающие одеяние заплатки всех цветов и размеров, эти отличительные знаки нищего. В левой руке он держал писчий нож из отполированной слоновой кости, непременный атрибут члена ученого сообщества, но вот только с лезвия капал не горячий воск, используемый при написании серьезного эссе, а ароматный жир. Очевидно, мужчина воспользовался ножом, чтобы разделать жареного цыпленка, словно простой крестьянин.

То был не кто иной, как Види Тукру, Орхидея, с острым, как клинок, языком.

– Ага! – воскликнул Види. – Как раз к обеду!

Голубь наклонил голову и с укором посмотрел на нож.

– Ой, прости, пожалуйста! Я имел в виду, что ты присоединишься к трапезе, а не разделишь судьбу своего аппетитного кузена. В смысле, голубиное мясо тоже очень вкусное, просто… Не обращай внимания, я говорю ерунду.

Он впустил голубя, поставил перед ним блюдо с зернышками сорго и блюдце с чистой водой, после чего аккуратно отвязал от лапки бамбуковую трубку. Види извлек из нее восковую пробку с булавкой в виде орхидеи, постучал трубкой о стол и развернул выпавший сверток.

Пока птица клевала и пила, он читал.

Два года назад Дзоми привезла в Тиро-Козо Цветочную банду и представила ее участников Фиро, пояснив, что эти четыре весьма оригинальных персонажа могут оказаться для молодого императора незаменимыми союзниками.

Фиро сразу оценил силу Моты, изобретательность Рати, талант Ароны к перевоплощению и энциклопедическую образованность Види, который не только помнил наизусть все законы, но также знал великое множество способов их обойти. Однако значительно больше, чем незаурядные умения и способности членов Цветочной банды, молодого императора впечатлил их отказ сковывать себя рамками условностей и догматической этики моралистов. Обвинение в государственной измене нисколько не пугало эту четверку: они вломились в один из самых засекреченных исследовательских центров империи ради удовлетворения собственного любопытства и исполнения мечты своего друга. Как выразился Види: «Предать друга для меня преступление более тяжкое, чем бросить вызов трону».

Цветочную банду, в свою очередь, покорили искренность Фиро и полнейшее отсутствие в нем высокомерия. Он, как дитя, восхищался изобретениями Рати, решительно соглашался с критикой Види имперской бюрократии, разделял возмущение Моты, которого до слез огорчали несправедливое обвинение маршала Гин Мадзоти в предательстве и полнейшее равнодушие к ветеранам боевых действий, и весело смеялся и искренне удивлялся, когда Арона устраивала спектакли одного актера, изображая всякий раз по дюжине персонажей. Его не заботило, что Рати Йера от рождения принадлежала к райе, этой самой презренной из низших каст. Он не спрашивал, почему Види Тукру не хочет сделать карьеру, сдав имперские экзамены, – подобное поведение большинству людей казалось необъяснимым. Он просил Моту продемонстрировать свое боевое мастерство, после чего обнимал того, как брата, не обращая внимания на, что пот пачкает его мантию. Он восхвалял маски Ароны и с интересом слушал ее лекции по истории театра, никогда не видя в ней дешевую фривольную актриску. Фиро просто воспринимал всех четверых такими, какие они есть, угощал пивом и сидел, беседуя с ними, в неформальной позе геюпа, как среди равных.

Меньше всего Фиро походил на императора-отшельника или праздного принца. Скорее уж, Цветочная банда видела в нем взрослого ребенка, до сих пор радующегося представлениям уличных артистов, с интересом внимающего рассказываемым в чайных домах историям про добро и зло, свято верящего в то, что любые, даже самые сложные проблемы можно решить, если ты достаточно храбр и умен.

Несколько ночей кряду Цветочная банда провела в обществе Дзоми и Фиро. Они пили и увлеченно беседовали, не ложась в постель до тех пор, пока шафрановый рассвет не отдернет покрывало ночи. Фиро рассказывал им о своих мечтах избавить от гнета народ Неосвобожденного Дара, объединить заново Острова, возродить золотой век, когда абсолютно все, а не одни лишь избранные будут пользоваться благами свободы и справедливости.