Кен Лю – Говорящие кости (страница 58)

– Мамино поместье – которому предстояло стать моим – отобрали у нас вместе с добрым именем! – вскричала девушка, не в силах выразить свои чувства, ибо любые слова в данном случае подходили плохо, будучи лишь бледной тенью невыразимых ярости и стыда, борющихся в ее сердце.

– Ах, Айя… – Голос изменил Фаре. – Ты не знаешь… Жаль, что я не могу… Не стоит верить всему…

– О чем ты говоришь?

Фара беспомощно поникла:

– Мне достоверно известно, что маршал Мадзоти не была изменницей.

– У тебя есть доказательства этого?

– Нет. – Она сокрушенно покачала головой.

Откровение Фары показалось Айе жалким бесполезным лепетом. Ну что такого особенного может знать эта избалованная, выросшая в тепличных условиях принцесса? Разве способна она понять, что чувствует Айя?

Легко ли смириться с тем, что твоя знаменитая мать оказалась государственной изменницей? С другой стороны, как тут не поверить, если все вокруг твердят об этом? Мама ведь тоже поначалу говорила, что обвинения ложны, но в конце концов все-таки пошла воевать за Трон Одуванчика, не требуя, чтобы ее имя обелили. Какой еще вывод могла сделать Айя, кроме того, что маршал Мадзоти и впрямь опозорила свое имя и предала те самые идеи, уважение к которым настойчиво внушала дочери?

Даже Дзоми Кидосу, раскаявшаяся в своем обвинении и со слезами молившая Гин Мадзоти о прощении, после гибели маршала упорно избегала обсуждать истинную подоплеку событий. «Иную правду лучше не знать» – это было самое откровенное заявление Дзоми на сей счет. Какое мрачное утешение должна была предположительно получить Айя от таких слов?

Ей оставалось лишь попытаться выстроить заново все, что разрушила мать, вернуть то, что она потеряла. Дочери приходилось, к добру или к худу, проживать историю, которую рассказывали о ее матери другие. Гин Мадзоти была гениальным полководцем, однако, увы, не отличалась преданностью, – таким оказалось наследие, которое Айе следовало принять, а потом, сделав соответствующие выводы, исправлять положение.

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

– Я не знаю, что побудило маму взбунтоваться, но даже смерть не смывает пятно измены с последующих поколений. – Айя резким движением руки смахнула с глаз слезы. – Но теперь у меня появился шанс подняться в ряды доверенных военачальников империи, доказать, что мое происхождение не бросает тень на честь, восстановить имя Мадзоти в Зале мутагэ. Как могу я отказаться от этого?!

Теперь все это казалось далеким воспоминанием.

Айе представлялось, что доставить в Крифи дань и скрепленный печатью договор будет просто: ведь даже самые отчаянные пираты не решатся напасть на имперский податной флот, не правда ли?

Она никак не ожидала, что столкнется с такой огромной толпой, что ее миссия будет провозглашена изменнической. Айя Мадзоти оказалась одинокой лодкой, которую швыряли мощные волны бушующего вокруг протеста.

Откуда взялись вдруг все эти ветераны? Кто собрал тут ученых? Почему Рэдза Мюи так упряма?

Пан, месяцем ранее

После того как адмирал Тан Каруконо вернулся с новостями, что никакие подкрепления льуку из-за Стены Бурь не появились, состоялось грандиозное торжество в честь невероятного подвига великой принцессы Тэры. Ей удалось не только пересечь Стену Бурь, но и нанести смертельный удар амбициям льуку в их родной стране.

Но вскоре, как это частенько бывает в таких случаях, присутствующие переключились на обсуждение насущных политических вопросов. Все в Пане ожидали, что Танванаки попросит заключить второй мирный договор. Стратегическая ситуация для нее серьезно ухудшилась, и в этой великой игре в дзамаки у нее попросту не хватало фигур для нового вторжения на главные острова.

Высказывалось множество предположений насчет того, какие уступки могут предложить льуку. Фракция во главе с принцем Гимото предрекала, что Танванаки так проникнется благодарностью за похвальное с точки зрения моралистов миролюбие регента Джиа, что вернет трону Дасу, а то и станет платить Пану дань.

Спустя неделю на борту «Величия королей», быстроходного воздушного корабля, который служил некогда Куни Гару, а потом был захвачен варварами, в Пан прибыл посол от льуку. Он действительно привез предложение продлить мирный договор – при условии, что Дом Одуванчика согласится удвоить все выплаты льуку.

В последовавшем бурном смятении двор разделился на две партии. Одна, возглавляемая губернаторами провинций, процветающих благодаря миру, и чиновниками из высокопоставленных и богатых семейств, ратовала за капитуляцию перед требованиями льуку. Они упирали на то, что десятилетие мира принесло Дара невиданное процветание: урожаи были обильными, торговля развивалась, выросло число ученых, успешно прошедших все ступени имперских экзаменов. И хотя премьер-министр Кого Йелу трижды снижал размеры налоговых податей, государственная казна пополнялась с каждым годом. Так что удовлетворить требования Танванаки будет довольно легко.

– Плоды трудов нашего просвещенного регента не должны быть бездумно брошены в топку ненужной войны, – заявил принц Гимото, подобострастно кланяясь императрице Джиа.

Но другая партия, возглавляемая старыми военачальниками вроде Тана Каруконо и Пумы Йему, а также представителями древней знати, такими, например, как клан Косуги из Хаана, яростно возражала. Смерть императора Рагина до сих пор остается неотмщенной, и народ Неосвобожденного Дара страдает под ярмом льуку. Как может Дом Одуванчика обречь соплеменников жить в страхе и муках, добровольно платя дань той самой власти, которая всячески угнетает несчастных? Довольно уже наслаждаться роскошью и бездействовать! Теперь, когда Дара стал сильнее и богаче, чем десять лет назад, пришло время объявить захватчикам войну и освободить жителей Руи и Дасу.

– Долг всех тех, кто живет свободно, сражаться за своих собратьев, страдающих от тирании и угнетения! – страстно провозгласил Тан Каруконо, озирая собравшихся министров и генералов: дескать, попробуйте только со мной не согласиться.

Обе стороны взывали к авторитету почтенных философов ано.

Разве не говорил Кон Фиджи, что «главным стремлением мудрого политика должен быть мир»? Война против льуку противоречит принципам морализма.

Но позвольте, не тот ли самый Кон Фиджи утверждал также, что «воистину добродетельный муж не должен укреплять стену, возведенную рабским трудом»? Платить льуку за мир не согласуется с постулатами морализма.

Так-то оно так, но вот Поти Маджи, лучший ученик Кона Фиджи, провозгласил, что наиглавнейшей добродетелью моралиста является забота о простом народе. Война же ведет к тому, что брат разлучается с братом, а муж с женой, поля и рыбачьи запруды пустеют, поскольку земледельцы и рыбаки уходят сражаться. Война – это смерть, увечья, кровопролитие. Ратовать за войну – значит обращаться с народом как с хворостом для костра, разведенного во славу трона. Война противоположна благосостоянию тех, кто лишен голоса и власти, а стало быть, абсолютно безнравственна.

Эй, погодите-ка! Вообще-то, Поти Маджи также говорил, что будет ошибкой считать единственной заботой простого народа стремление к выживанию. Справедливость, будучи высшим принципом существования, имеет также и больший вес в качестве аргумента. Бросить обитателей Руи и Дасу страдать под игом льуку, чтобы остальная часть Дара могла купаться в купленной дорогой ценой роскоши, – это проявление малодушия и эгоизма, не свойственных нашему народу. Выступать против войны – значит вынуждать безголосых хором стенать о несправедливости и обрекать безвластных сносить угнетение. Вот это уж совершенно точно безнравственно.

Три дня бушевали споры на официальном собрании двора, и, хотя в ходе дебатов произносилось множество речей, все понимали, что настоящее соперничество разворачивается не на сцене, а за кулисами. Каждый новый день мира, купленного уплаченной льуку данью, означал еще один день, укрепляющий власть императрицы Джиа (и еще один камушек, мостящий принцу Гимото извилистую дорожку к трону в качестве ее фаворита). Чтобы взять бразды правления в свои руки, Фиро должен был решительно потребовать развязать войну, которая позволит ему преодолеть подвластную Джиа разветвленную бюрократическую систему и стать императором Монадэту не только номинально, но и фактически.

Подразумевалось, что премьер-министр Кого Йелу, будучи архитектором возведенного императрицей Джиа величественного государственного здания, обязан стать предводителем миротворцев, тогда как секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, главная союзница императора при дворе, должна выдвинуться на роль лидера партии войны.

Как ни странно, но и Кого, и Дзоми оба хранили во время дебатов молчание, не высказываясь ни за ни против. Пока императрица Джиа председательствовала на заседаниях, позволяя обеим сторонам провозглашать свою позицию, Фиро по-прежнему оставался в горах Висоти, отказываясь явиться в столицу и открыто противостоять регенту.

Наконец императрица Джиа нарушила свое продолжительное молчание.

– Решение отправляться на войну или искать мира не из тех, что легко принять. Император Рагин говорил, что при принятии любого решения первейшим критерием должно служить благо народа Дара, а следующим по значимости – устойчивость трона. И только если прочие факторы уравновешивают друг друга, могут быть приняты в расчет предпочтения персоны, на этом троне сидящей.