Кен Бруен – Убежище (страница 28)
Стюарт, увидев цвет лица этого человека, выглядел так, будто его сейчас вырвет. Вот тебе и грёбаный дзен.
Бенедикт сказал:
— Внизу в холодильнике есть отличная бутилированная вода, если вам дурно.
Господи, я не мог не любить этого бедного несчастного ублюдка. Он был не в состоянии двигаться из — за своих габаритов и всё ещё сохранял, блядь, манеры. Это меня убивало, и я поклялся, нечестивой клятвой, что заставлю эту суку страдать, когда буду убивать её.
Он сказал:
— Джек, всё в порядке, я не против покинуть эту бренную оболочку, если вы простите мне моё маленькое хвастовство учёностью. И как говорят в Кладдахе, «Смерть была благословенным облегчением».
Я никогда не обнимал другого мужчину, даже своего собственного любимого отца. Так нас воспитали — никогда не прикасайся к другому мужчине, если не хочешь лишиться руки по плечо. Теперь я наклонился и обхватил обеими руками этого огромного человека.
Он начал плакать, пробормотал:
— Спасибо, Джек.
Чёрт, чёрт, и ещё раз чёрт.
Этот необъятно толстый мужчина, одинокий, как могут быть одиноки только по — настоящему потерянные, благодарил меня, и он не отпускал. Меня посетила ужасная мысль: Его никто и никогда не обнимал за всю жизнь. И что первый раз это должен быть такой конченый, глухой, хромающий, разбитый поездом, как я...
Бог на небесах, и у меня были к нему серьёзные вопросы.
Я похлопал Бенедикта по спине, солгал:
— Всё будет хорошо.
Нет — этого точно не будет. Но будет по — средневековому жёстко, когда я доберусь до неё.
Мы, как бы это сказать, освободились друг от друга, и он сказал:
— Мне это было нужно.
Потом он посмотрел на меня — я имею в виду, действительно увидел меня — и сказал:
— В вас есть доброта, Джек. Вы отрицаете её, боретесь с ней и делаете всё возможное, чтобы казаться безразличным к миру. Может, это самосохранение заставляет вас быть таким твёрдым? Но знаете что?... Джек... Я люблю вас.
Потом он закрыл глаза и умер... прямо здесь, передо мной.
Я коснулся его лица, погладил его огромную щеку и сказал:
— Хотел бы я быть твоим другом.
Одному Богу известно, что он пережил в своей жизни. Я мог только догадываться. Я натянул простыню на его огромное тело и коснулся его руки. Она была ещё тёплой. Я сжал её и сказал:
— Ты был нежным человеком.
И ярость во мне... Я злился, был в бешенстве и всё такое, но это была совершенно новая эра.
Стюарт вернулся с бутылкой голуэйской бутилированной воды, и я взял её, чтобы запить ксанакс. Стюарт не комментировал, просто смотрел на натянутую простыню.
Я сказал:
— Он мёртв.
Стюарт, казалось, был загипнотизирован просто размерами этого бедолаги. Он сказал:
— Он действительно был...
Я схватил его за руку.
— Скажешь слово толстый, я сломаю тебе, блядь, руку.
Он вырвал руку.
— Я собирался сказать храбрым.
Потом он спросил:
— Что мы будем делать?
Только одно.
— Сваливать отсюда.
— Не позвонить ли кому — нибудь?
Спускаясь по лестнице, больной до глубины души, я сказал:
— Для самаритян уже поздновато.
30
Мёртвые глаза
Мы зашли в отель «Парк» и сели в холле. Подошла официантка, вся в улыбках — не ирландка, конечно, в сфере обслуживания их больше нет — и спросила, что мы будем заказывать. Я заказал большую колу и, Господи, мне нужен был этот прилив сахара. Стюарт сказал, что он будет газированную воду со льдом и лимоном, пожалуйста.
Он посмотрел на меня.
— Не пьёшь?
Я не мог выбросить из головы глаза мертвеца.
— Пока нет.
Принесли напитки, и Стюарт сказал:
— Я угощаю.
Сделал мой день.
Я проглотил колу и поморщился от количества сахара, которое чувствовал на вкус.
Стюарт поднял бровь.
— Сладковато для тебя, Джек?
Я рявкнул:
— Я не любитель сладкого.
— Правда?
Ни один из нас не был готов обсуждать то, что мы видели или что случилось там.
— — —
Я вернулся в свою квартиру и открыл дверь. Беспокойство о ребёнке буквально грызло мне кишки, и я чувствовал дурное предчувствие, не похожее ни на что, что я испытывал раньше. Я включил свет и получил один из самых сильных ударов в челюсть в своей жизни, а их, Бог свидетель, у меня было немало.
Это отбросило меня назад к дверному косяку, а затем чудовищный пинок в пах заставил меня выблевать всё дерьмо, что было в желудке.
Когда прояснилось зрение и боль в паху немного утихла, я сумел разглядеть двух крутых полицейских — обувь — вот как ты их узнаёшь, ублюдков — и сидящего в моём единственном удобном кресле Клэнси.
Он прошипел:
— Где мой мальчик?
Я пробормотал: