Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 194)

— К-какие?

— Твои, солнышко. Как ты у меня в постели голенькая лежишь. Не помнишь, что ли, как я тебя щелкал?

Олеся почувствовала, как одежда прилипла к телу. Ну конечно… Было, было такое! Миша снимал на “Полароид”, из которого снимки вылетали сразу же после нажатия кнопки, и Олеся с замиранием сердца смотрела, как из туманной мути выступали очертания ее тела, огромные глаза, а потом все остальное. Консервативный Сережа не признавал эту штуку за фотоаппарат и предпочитал “Полароиду” что-то более привычное.

Михаил, увидев панику во взгляде Олеси, осклабился:

— Припомнила? Так что давай без глупостей.

И тут она со всей силы вцепилась ему ногтями в кисть, он взвыл от боли и разжал пальцы. Олеся тут же вскочила, отпрыгнула от лавочки и, задыхаясь от бьющего по связкам адреналина, выдавила:

— Я даю тебе неделю, Миша. Осознай и пойди к Сереже. Скажи ему всю правду. Пусть он решает, что делать с тобой.

— Молчать не стану, дрянь ты такая, — прорычал Ревенко, разглядывая поцарапанную руку: кое-где из проколотой насквозь кожи выступила кровь.

— И пусть! — парировала Олеся. — Как он решит, так и будет! Но я не позволю тебе и дальше за его спиной хитрить!

Она отступила еще дальше, вытянула в сторону Михаила палец и твердо повторила:

— Неделя у тебя!

***

В поселке на побережье Важенин с Савиновым долго размахивали удостоверениями в участке, пока дежурный не согласился наконец позвонить начальнику отдела, подполковнику Резанову. Тот был человеком старой формации, в работе руководствовался принципами долга, а потому согласился оказать содействие, невзирая на отсутствие у оперативников необходимых распоряжений, подписанных вышестоящим руководством.

— Маньяк, говорите, завелся у вас? — кряхтел он, открывая дверь своего кабинета.

— Вообще-то, у вас он как бы тоже поприсутствовал, — буркнул Андрей, утомленный боданием с коллегами.

— Я только не пойму, почему вы в первый приезд сразу ко мне не пошли? — проворчал Резанов. — Бегали по округе, людей баламутили. Я-то сразу про вас узнал, но сидел, думал: ладно, дело-то Репиной сразу в округ забрали, высовываться не стану… Но нехорошо, ребят, нехорошо.

Важенин был с ним согласен: действительно, коль полезли на чужую территорию, стоило показаться “хозяину”, а они с Андреем в спешке об этом и не подумали.

— Значит, Левашовы… — медленно проговорил Резанов, вытаскивая из металлического сейфа старые папки на завязках. — Я ведь сразу об том деле вспомнил, когда Алевтину-то нашли. Уж больно характерные раны…

Важенин с Савиновым переглянулись.

— Но, — продолжал подполковник, — когда сунулся к вашим… Тем, из города, они отмахнулись. Сказали, сиди, дедуля, что нам твои страсти двадцатилетней давности… Вот, пожалуйста. Левашова Клавдия Гавриловна, родилась в двадцать шестом году, скончалась в шестьдесят девятом.

На стол легли документы, черно-белые фотографии. С одной из них настороженно глядела худая остроносая женщина с прямыми темными волосами до плеч и злыми прищуренными глазами. На другой посреди пепелища торчали вверх покосившиеся опоры — все, что осталось от некогда большого дома. На третьей… Важенин пригляделся и сглотнул: на мутном снимке тех же руин угадывались очертания человеческого тела. Полуобгоревшего.

— Погодите, — остановил майор Резанова, — к Станиславу Константиновичу Левашову это все какое отношение имеет?

— Так Клавка мать его была, его и Леськи! — пожилой подполковник непонимающе уставился на сыщиков. — Вы же про Левашова спрашиваете в связи с убийствами? Ну так я вам и показываю то, от чего коллеги ваши отплевались в свое время.

— Левашова сгорела, что ли? — спросил Андрей, тоже рассмотревший последнюю фотографию.

— Сгорела… — хмыкнул Резанов. — Только сгорела не она, а ее труп. Сечете разницу?

Разницу оперативники секли, и у Важенина возникло нехорошее предчувствие.

— Кто-то очень хотел, чтобы до углей все, да только бензина пожадничал, — продолжал Резанов. — Поджог-то установили, а вот автора деяния, увы, отыскать не смогли. Думали на Костяна, конечно, мужа ее, но он ушел. Сбежал в тот же день, когда тут полыхнуло, а потом и вовсе сгинул. Не нашли его.

— И что же пытался скрыть поджигатель? — спросил Важенин, одновременно желая и боясь услышать то, что может сказать ему старик.

— Убийство, что же еще? — пожал тот плечами. — Они завсегда огнем убийство прикрыть хотят…

Сказав это, он положил на стол машинописный документ, оказавшийся протоколом вскрытия.

— Это все копии, я себе наснимал тогда, в шестьдесят девятом…

Андрей первым нашел глазами нужные строки и дрожащим голосом спросил Важенина:

— Валера… Я что-то не понял… А это… как?!

Майор глубоко вздохнул. Как да как… А так. Похоже, убийца начал свою карьеру вовсе не год назад, а в тот памятный летний день 1969 года, когда Клавдия Левашова сначала была зверски убита ударами предположительно кухонного ножа в живот и по горлу, а затем сгорела в собственном доме.

Глава 37

— История, конечно, шуму наделала, — рассказывал Резанов.

Речь его лилась плавно, неспешно, но оперативники не торопили, ловя каждое слово. Важенин еще и успевал между делом идиотом себя обозвать: ведь пойди они еще тогда к Резанову, сразу Левашова бы себе зафиксировали, и не нужно было бы тратить время на беготню.

— Главное, не ждал такого никто, — продолжал подполковник. — Жили Левашовы, конечно, не мирно, но, в отличие от многих, не Костя тому причиной был. Да, выпивал, но не перебарщивал, и жену не бил, а вот Клавка, стерва… Помню, как начнет таскаться по соседям и лезет, лезет со своими советами. А сама домой придет, и начинается дым коромыслом.

— Выпивала она? — уточнил Важенин. Резанов хохотнул:

— Еще как! Я тогда капитаном тут служил… Так вот все вызовы из ее околотка мои были. Налакается — и ну дом крушить. Или за детьми с ножом бегает.

— Не работала?

— Нет… Поначалу где-то как-то, а после Леськи дома осела и с тех пор хозяйство вела. Я ее за тунеядство, конечно, гонял, но ведь что с ней сделаешь, когда дети дома. Константин пахал как проклятый. Он слесарем был, починял все! И в город мотался, и в округе тут… А потом Клавка себе собутыльников начала подыскивать и, понятное дело, погуливать от Кости… Словом, полный букет! Старшие-то дети из дома убегали, а за Леську всем поселком переживали отдельно. Девка, мелкая совсем — и в такой среде.

Андрей поднял вверх палец и аккуратно вклинился:

— Стоп… Старшие дети? А что, кроме Станислава и Олеси, еще кто-то был?

— Дак да! — подтвердил Резанов. — Клавка с Костей, как поженились, своих деток не сразу родили. Не получалось у них что-то. А тут детский дом неподалеку, ну и Клавдия заладила: возьмем да возьмем. Это, конечно, не при мне, я сам тогда пацаном был, когда они мальчонку-то приняли. А вскоре, как рассказывают, Клавдия вдруг сама забеременела. Родила Славку, потом Олесю.

— Почему сведений о приемном сыне нигде нет? — недовольно проворчал Важенин, но тут же подумал, что ни разу и не запрашивал информацию обо всех родственниках Левашова.

— Значит, двое мальчиков было? — уточнил Савинов.

— Так точно, — кивнул Резанов. — Гоша да Славка. И вот, скажу я вам, дети-то не чета взрослым получились. Друг за друга горой стояли. Гоша за Славку, Славка за Олесю. Не без перегибов, конечно…

— Что вы имеете в виду? — спросил Важенин.

— Да с такой матерью, как Клавдия, у Славки будто крыша поехала. В доме грязь, нищета, вечные ссоры. Он страсть как от этого всего сбежать хотел, алкоголиков на дух не переносил. И сестру потом все время шпынял: не ленись, учись, а то в нищете помрешь… Короче, жизни девке не давал. А потом еще беда с Гошей приключилась.

— Какая? — тут же подобрались сыщики.

— Он врачом хотел стать. Хирургом, как Углов, слыхали, может? Ленинградский врач, гений, на всю страну известен был тогда.

— Питерский, — машинально поправил Савинов, чем заслужил грозный взгляд Резанова:

— Мне эти переименования вот где! Ладно… К делу. Значит, мечтал Гоша о хирургии. Казалось, без шансов: деревенский пацан, куда ему. А он поступил! И вот курсе на втором он был, что ли… Приехал своих проведать. А Клавдия на радостях отметила приезд сына. До зеленых чертей допилась и опять нож схватила.

Важенин слушал, затаив дыхание. Всякое он видал, конечно, но с такой дикостью сталкиваться приходилось редко.

— Порезала она тогда сильно Гошу. Причем, метила-то не в него, а он за лезвие голыми руками… Сухожилия в хлам. Починить починили, все мог делать, как раньше, но вот для хирургии уже стал непригоден.

— Ничего себе, — пробормотал Андрей. — После такого как не возненавидеть?

— А вот Гошка не возненавидел, — возразил Резанов. — Он вообще такой… Блаженный малость был. Зато Славка у-у-у! Он ведь в отца — и внешне, и темпераментом. Ничего от матери не взяли — ни он, ни Леська. Оба чернявые, черноглазые, Левашовская порода! Вот Славка-то, конечно, матери наговорил много чего. И угрозы были. А через год погибла Клава.

— Можете подробнее о том дне рассказать? — попросил Важенин.

— Да что там, я вам копий наделаю — читайте. Днем все случилось. Константин как раз отсутствовал. По словам детей, в город поехал. Сами они в школе были. Из соседей тогда кто на работе, кто в огороде сидел. Как пламя занялось, никто и не приметил. А потом ба-бах, стекла вылетают, огонь ревет… За час там все выгорело. Стали разбирать завалы и нашли Клавку. Ее там чем-то придавило, потому тело до конца не сгорело, вот в морге-то и выяснилось, как на самом деле она умерла.