Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 195)
— И что ее муж?
— А он так и не появился в тот день, — развел руками Резанов. — Кто-то, правда, говорил, что видел Костю, но на пожарище его не было, за детьми не явился. Объявили в розыск.
— А Гошу этого тормошили? — поинтересовался Андрей.
— Конечно, — подполковник даже удивился. — Первым делом допросили. И на предмет сокрытия приемного отца, и по поводу планов отомстить. Да, думали на него тоже. Клавка ведь с ним жестоко обошлась. Пусть с пьяных глаз, но все же…
— Непричастен?
— Выходило так.
— В итоге, подозревали-то супруга погибшей? — уточнил Важенин.
— Да, — подтвердил Резанов. — Но его так и не нашли.
— И что стало с младшими Левашовыми?
— В детский дом определили. Славке на момент трагедии уже шестнадцать было, и он там недолго пробыл, а Леське всего девять. Славка выпустился и тоже в город умотал учиться, но сестру навещал. Пока жениться не собрался.
— Да? — удивился Важенин. — Но Левашов холост и никогда женат не был.
— Ну, это я уж не знаю, — неожиданно грубовато буркнул Резанов. — А только завелась у него тогда какая-то девка богатая. Стервец…
— Это почему вы о нем так? — поинтересовался Андрей.
Резанов не ответил. Сцапал со стола клочок бумаги и смял в пальцах, а потом порвал на кусочки.
— Как вообще можете охарактеризовать Станислава Левашова? Так, по-человечески? — спросил Важенин.
Подполковник поднял на него поблекшие глаза:
— По-человечески? Сволочь он. И больной на всю голову.
***
— Глафира Викентьевна, голубушка, не отсюда выходите — оттуда, из дальней кулисы! Давайте, давайте! А реквизит где? Реквизита мне навалите вот сюда!
— Нестор Ильич, а со мной-то когда?
— Ай, да идите вы в угол пока, реплики повторяйте… Рита, Рита! Поди сюда!
— Тут я.
— Это что за поворот сейчас в сцене был? Я тебе куда велел поворачиваться? Что ты, как коряга, почему задом к зрителю-то? Учишь вас, учишь, дармоедов!
Началась последняя неделя перед премьерой новой пьесы. Новой и для театра, и для публики в целом, поскольку принадлежала перу современного драматурга и именно в “Диораме” должна была получить путевку в жизнь. Или быть похороненной навеки.
Лыков видел в пьесе потенциал, а потому хотел непременно стать ее первооткрывателем, чтобы потом иметь возможность говорить о себе не только как о гениальном толкователе классики, но и как о человеке, стоящем у истоков нового драматического театра.
Желание его вполне могло осуществиться, если бы все зависело от одного режиссера, однако, увы, актеры, как недобро каламбурили они сами, играли в этом деле не последнюю роль.
— Смотри сюда! — объяснял Лыков одному из исполнителей. — Вот так стоишь, вот с такой манерой! Ты же ведь решил для себя уже, да? И показываешь всем: вот он я какой, и попробуйте меня достать! Понял?
Тот кивал, и Нестор бежал к следующему. Генеральный прогон был назначен на завтра, затем утрясание технических моментов и снова прогон, и только в последние пару дней артистам дадут отдохнуть — за исключением тех, кто занят в вечерних спектаклях в эти даты.
— Поехали! — хлопнул Нестор в ладоши. — Рита на точку, Глафира Викентьевна пошла!
Маргарита Потехина замерла в том месте на сцене, где ей и полагалось, и наступила тишина. Прождав с минуту, Лыков рявкнул:
— Ну где Вилонова-то?!
За кулисами загудели голоса, застучали чьи-то каблуки, высунулись несколько артистов и тут же спрятались назад. Еще через минуту раздался плачущий старческий голос:
— Я тут, я тут!
Потехина, не сдержавшись, прыснула. Лыков побагровел и открыл было рот, чтобы обложить старуху матом, поскольку из-за нее проходную сцену отрабатывали уже в четвертый раз, но тут на плечо ему легла чья-то рука, и режиссер услышал:
— Не ори на нее, я разберусь.
Нестор с недовольным видом откинулся в кресле и проворчал:
— Госпожа Майер решила встать на защиту сирых и убогих, — и добавил уже громче: — Давай быстрее, звезда моя! У тебя своих сцен немерено!
Рита Потехина со скучающим видом отошла к авансцене, наблюдая, как Вета уводит Глафиру за кулисы, попутно что-то внушая ей. Вот ведь не лень возиться с бабкой!
Рита, к слову, совершенно не понимала, почему Лыков до сих пор не расстается с престарелой Вилоновой, которая того и гляди отколет какой-нибудь незапланированный трюк прямо во время спектакля и все испортит. Сама старушка уходить не желала, это все знали: она жила театром и готова было просто каждый день приходить в само это здание, чтобы только подышать его воздухом. При этом, что еще больше бесило Риту, никакой необходимости работать у Вилоновой не было: ее вполне могла взять на содержание дочь, по слухам, очень и очень состоятельная дама.
— Ну все, сейчас Глафира Викентьевна все сделает, как нужно, — прозвучало за спиной, и стройная высокая фигура пронеслась мимо Потехиной, обдав ее душистой волной ненавязчивого, но очень приятного парфюма.
Рита сцепила зубы. Неповторимые и баснословно дорогие духи Веты Майер шли отдельным пунктом в ее списке причин ненавидеть примадонну.
***
Никогда еще молчание не казалось Александру Майеру таким осязаемым. Он мог бы поклясться, что липкий холод, заставляющий волоски на его коже вставать дыбом, вызван прикосновениемтишины. А еще эта тишина давила, скручивала внутренности, вызывала мучительный зуд.
Он ждал, пока заговорит человек напротив. Человек с насупленными бровями, лысым черепом, зажавший во рту сигару, настоящую толстую сигару, стоившую немалых денег. Человек сидел в кресле, по обеим сторонам которого возвышались глыбы из мускулов, по недоразумению принявшие человеческий облик, но в их равнодушном взгляде ничего человеческого Майер не видел.
На мгновение он вспомнил старый американский фильм “Крестный отец”, и ему даже стало немного смешно от того, что вся сцена напоминала кадр из этой гангстерской истории. Того и гляди, лысый откроет рот и скажет что-то вроде: “Ты просишь отсрочку, но делаешь это без уважения…”
— Адвокат ты хороший, — раздался наконец голос, такой низкий и гулкий, что, казалось, исходил не от человека в кресле, а из-под пола.
Совершенно некстати Александр задумался о том, какие полы в этом доме. Может, под ними есть погреба, куда скидывают тела таких же, как он, пришедших “поговорить”.
— Найти того, кто убил, просить не стану. Ты ж не сыщик. Да и не твой щенок это сделал.
— Ну… раз мы оба понимаем…
— Понимать и доказать — разные вещи. Если я захочу, он завтра же на зону поедет.
Майер захлопнул рот. Этот может.
— Тебе дадут дело, — тем временем проговорил собеседник. — Ты его проиграешь.
Александр в первую секунду решил, что ослышался. Дело. Случай, видимо, непростой, раз столько пессимизма.
— Почему же проиграю? Всегда есть варианты.
— Ты слышишь плохо? — человек в кресле пыхнул сигарой, вынул ее изо рта и выпустил в сторону Майера облачко дыма. — Исход известен, твое дело его реализовать.
Молчание воцарилось вновь. Теперь оно было пустым бесплотным ничто.
***
Важенин уже минут десять приглядывался к этой миловидной светловолосой женщине, но никак не мог понять, где видел ее прежде.
Звали женщину Ольга, и была она одним из педагогов в том интернате для сирот и ребят из неблагополучных семей, куда после некоторых раздумий отправил их с Савиновым подполковник Резанов.
— Вы лучше там про Левашова поспрошайте. Я-то с ним особенно дел не имел. Просто слышал кое-что краем уха. Когда девочка умерла, разговоры сами собой пошли, но криминала там не было.
Оперативники недолго думая отправились по указанному адресу, где их уже ждала Ольга Зарубина, одна из дежуривших в выходные педагогов.
— Да, звонил мне Резанов, только я не очень понимаю, зачем вам информация о воспитанниках.
— Мы расследуем серию тяжких преступлений, — уклончиво ответил Важенин, — и чтобы разобраться, понадобилось вот в прошлое немного углубиться.
Ольга поправила на носу очки и подозрительно посмотрела на него, однако ни одного вопроса больше не задала, и это навело майора на мысль, что дама, возможно, привычна к общению с милицией. Другая бы на ее месте нет-нет да и начинала бы опять допытываться: а что, а почему, а зачем? Зарубина, однако, сохраняла прямо-таки олимпийское спокойствие.
— И кто же вас интересует? — спросила Ольга, косясь на Андрея Савинова, который ходил от стены к стене, разглядывая фотографии с мероприятий.