Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 192)

Открытку из букета Александр, улучив момент, все-таки стащил, однако ничего, кроме банальных стишков, там не было. Ни таинственных знаков, ни имен. Тем не менее следующим же утром он позвонил Важенину и рассказал о странном поведении жены:

— Впечатление у меня, Валера, что она кого-то боится. Началось с того, что недавно в театре в обморок падала. Ни с того, ни с сего. И не говорит, что ее так взволновало. Потом встретить попросила — шла от театра, оглядываясь, будто убегала. Я не хочу дергать ее перед премьерой, но мне тревожно.

— Саша, — подумав, ответил Важенин, — может, просто поклонник приставучий завелся?

— Она бы сразу все рассказала, а я бы решил вопрос. Нет, скрывает что-то.

Чувствовал себя Александр во время этого разговора отвратительно. Он, по сути, сдавал жену в руки сыщиков, позорно отходя в сторону. Все, в чем она отказалась признаться ему, из нее вытрясут профессионалы, коловшие матерых уголовников. Если он ошибается, и нет никакой тайны, она никогда ему этого не простит.

Важенин понял, что его гложет, и попытался успокоить:

— Слушай, ты все правильно делаешь. Если ее опасения имеют отношение к делу, это поможет схватить преступника до того, как он нападет. Кто бы ни преследовал твою благоверную — найдем и изолируем.

— А если мне просто кажется?

— Не переживай, она даже не узнает, почему ее на допрос вызвали.

— На допрос?!

— Ну, на беседу, — тут же поправился Важенин, но было поздно: Майер понял, в какую ловушку загнал его страх — конечно же, ее станут допрашивать, и по вопросам, которые будут заданы, она поймет, кому обязана пренеприятнейшей процедурой.

Да еще Сенцова в деле, а Александру очень не хотелось, чтобы Галина взялась за его жену.

***

— Как спалось, Ириша? — полюбопытствовал Стас, когда Золотницкая появилась на кухне.

Она очень старалась и бесконечно долго умывалась холодной водой, но следы вчерашних рыданий на ее лице все равно читались более чем отчетливо. Однако Левашов никакого отвращения или презрения не испытывал. Было только сочувствие и желание помочь. Хотя помочь-то он как раз и не мог, и оба это великолепно понимали, но Ирина все же была ему благодарна — за то, что молча выслушал и не стал давать дурацких советов или спать с ней из жалости.

— У вас классный диван, — ответила Ирина смущенно. — Обычно они такие неудобные…

— Потому что это диван-кровать. Он создан для сна! — наставительно сказал Стас, возясь у плиты. — И почему мы опять на “вы”? Мне кажется, после того, что между нами вчера было, я заслужил более дружеского обращения.

Молодая женщина окончательно смутилась и сгорбилась на стуле у окна, глядя вдаль.

— И правда, вид очень красивый, — сказала она, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Это еще что! Вот когда солнце только встает, по крышам такие краски разливаются! — сказал Стас. — И золото всех оттенков, и такая, знаешь, розовая дымка… Не знаю, как описать — видеть надо…

В его голосе прозвучал неподдельный восторг, и Ирина с удивлением покосилась на шефа.

— Вы прямо художник…

— Ты.

— Хорошо, ты художник.

Левашов чуть усмехнулся при этих словах и возразил:

— Я просто ученый и подмечаю детали. Тебе чай или кофе?

— Кофе, если можно.

— Конечно, можно, Иришка! — он подмигнул, и она вдруг шмыгнула носом.

Какой же он все-таки замечательный. Добрый и заботливый. Но она, Ирина Золотницкая, совсем, вот совсем не та женщина, которую он мог бы полюбить!

— Отставить слезы, — строго сказал Левашов, распределяя по столу посуду и приборы. Сейчас выпьем кофейку с бутербродами и обсудим наш план.

— Какой план? — Ирина поправила на носу очки. Она что-то ни о чем таком не помнила.

— Как же? — с явным недоумением воззрился на нее Левашов. — План по возвращению Григория в лоно, так сказать, нашей лабораторной семьи.

Ирина, все еще не очень хорошо понимая, что именно хочет сделать в этом отношении Стас, уселась за стол. По кухне поплыл кофейный аромат из турки, а Левашов тем временем достал из холодильника масленку, сыр, колбасу и принялся нарезать хлеб. Сунувшейся помочь Ирине он наказал сидеть, ибо она гостья, но потом доверил ей колбасу, а сам принялся украдкой разглядывать.

А ведь ее нельзя назвать совсем уж некрасивой. Внешность неброская, да, но в этом есть определенный шик. Зато кожа красивая, чистая. Глаза не слишком большие, но в этом, скорее, очки виноваты. А вот оправа ужасная. И зачем к такой бледной палитре лица и волос Ирина выбрала жуткую черную рамку?

Он протянул руку и аккуратно снял с нее очки. Золотницка заморгала близорукими глазами, щурясь, а Стас даже прищелкнул языком — да она ж вполне симпатичная девчонка!

— Посиди-ка, разложи тут все красиво и последи за туркой, я сейчас.

Левашов вышел, и за полчаса, что его не было, Ирина успела сервировать стол, довести до ума кофе и разлить его по чашкам.

Появился Стас, осторожно держа ее очки за дужки, и ноздрей Ирины коснулся слабый химический запах. То ли лак, то ли краска…

— Пусть они еще подсохнут, чтобы можно было надеть, — сказал Стас, кладя очки на салфетку подальше от еды. — А ты потом другую оправу подбери, примерно такого вот оттенка.

Золотницкая в изумлении уставилась на очки: широкая черная окантовка вокруг стекол исчезла, растворилась в жемчужной дымке, покрывающей теперь пластик. Очки сразу перестали казаться тяжелыми и мрачными, разом обретя воздушность, и, казалось, испускали собственное сияние.

— Ч-что это, как вы это? — заикаясь от неожиданности, спросила Ирина.

Левашов улыбнулся:

— Секрет фирмы! Да просто покрыл лаком с добавлением перламутра. Но это так, для пробы. Тебе нужна другая оправа, запомни! И цвет, и форма. Сходи в хороший салон и подбери. Если дорого, скажи — я тебе аванс выдам.

Ирина опять заморгала, но на этот раз не от яркого света, резавшего слабые глаза: она опять плакала.

— Ой, девчонки, — вздохнул Левашов, — как же вы любите пореветь…

Впрочем, Ирина быстро успокоилась, и они даже непринужденно поболтали, пока ели. Стас смотрел на нее и радовался, что не переступил черту. Он вообще давно уже зарекся связываться с девственницами, и даже с Адой Майер сошелся лишь потому, что знал: девица опытная. Связь с Ирой стала бы катастрофой.

В глазах сверкнуло, он даже прикрыл их на секунду. Нет, все равно не успел разглядеть, что там мелькнуло в памяти. О чем он? Ах да, о катастрофе. Однажды такое уже было, и кончилось все большой бедой. А Стас Левашов на одни и те же грабли не наступает.

***

Сергей пообещал, что к морю они съездят завтра. Сегодня он немного поработает дома, вечером сходит со Стасом на этот дурацкий прием… Олеся не могла дождаться. Нетерпение, растущее в ней, не давало покоя: она все время что-то делала, суетилась, перекладывала вещи, в энный раз протирала хрустальные вазочки в открытом шкафчике на кухне, потому что “тусклые какие-то”.

Наконец Уварову надоел бесконечный шумовой фон, который Олеся создавала в квартире шорохами, скрипами, скрежетом и стуком.

— Иди, погуляй, — заявил он с напускной суровостью. — Кошку свою покорми, по магазинам пробегись. Раз в тебе столько энергии, употреби ее во благо.

Но в уголках глаз и губ таился смех, и Олеся ни на секунду не поверила, что муж недоволен. Сергей и впрямь тихо радовался возвращению прежней Олеси — ласковой, спокойной, улыбчивой. А то, что сегодня она сама не своя и снует туда-сюда, так это нервы перед поездкой на малую родину.

Олеся и сама решила, что стоит пройтись. Погода радовала теплом, и от сознания того, что тепло это последнее, предзимнее, было немного грустно, хотелось насладиться им еще чуть-чуть. Уже перед самым выходом из дома Олеся услышала, как звонит телефон, и, крикнув Сергею, что подойдет, подняла трубку.

— Наконец-то ты ответила, — раздался голос Ревенко.

У Олеси сердце ухнуло куда-то вниз, и перед глазами все поплыло. И в самом деле, почему она решила, что Михаил оставит ее в покое после того разговора? Да, она отказала ему, грубо, резко, но ведь у него есть цель и нет принципов, и что, если теперь, провалив мирные переговоры, Ревенко перейдет к куда более жестким мерам? Каким? Она не знала, но интуитивно ожидала от него любой подлости.

— Лисенок, кто там? — Сергей неслышно подошел сзади и встал так близко, что непременно услышит Михаила, если тот заговорит громче.

В трубке послышался смешок, потом свистящий шепот:

— Лисенок? Да у вас там ажур полный! Значит, через полчаса в нашем парке.

Олеся, дрожа от нахлынувшего ужаса, сказала:

— Мне жаль, но вы ошиблись.

Она положила трубку на рычаг и повернулась к Уварову:

— Кто-то набрал не тот номер.

— А по-моему, — проговорил Сергей, — очень даже тот, но слишком поздно.

Ее глаза стали огромными и совсем черными.

— Что? — прошептала она.