Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 188)

— Ну что с вами делать? Идите, поешьте, потом жду назад. Столовая на первом этаже. Там, правда, очередина…

— А вы? — спросил Андрей.

Галина пожала плечами и достала из сумки какую-то булку. Савинов возмутился:

— Не, это не обед! Идемте с нами. А дискуссию можно и за столом продолжить.

Ему удалось уговорить Сенцову, и на обед троица отправилась вместе.

***

Столовая в прокуратуре представляла собой огромное помещение с выложенными гранитом стенами и полом. Флер суровейшего аскетизма лежал на всем, начиная от обстановки и заканчивая лицами женщин на раздаче. Зато еда оказалась вкусной, порции — большими. Это приятно удивило оперативников, а цены и вовсе порадовали их. Андрей с Валерием набрали полные подносы, Галина же ограничилась капустным салатом, биточком и стаканом компота из сухофруктов. На взгляд Важенина, она могла позволить себе блюдо и посытнее, но, с другой стороны, вдруг своей стройностью следователь обязана как раз диетическому питанию? При ее сидячей работе и тотальной нехватке времени на занятия спортом недолго и располнеть.

Сели они очень удачно — за столик в углу рядом с огромным горшком, из которого торчал ствол самой настоящей пальмы с внушительных размеров листьями.

— Приятного аппетита всем, — радостно сказал Андрей и накинулся на еду.

— Мы, в общем-то, готовы слушать вашу сказку, — заметил Валерий, нацеливаясь на первое.

Сенцова усмехнулась:

— Что ж… Я не против. — Она отделила вилкой кусочек биточка, съела его, запила компотом и приступила к повествованию.

…Жил-был мальчик — хорошенький, умненький и талантливый. И была у мальчика мама, тоже очень умная и необыкновенно красивая. Сын маму обожал, в рот ей смотрел и все-все запоминал, чему она его учила. А учила она многому: аккуратности, опрятности, честности, хорошим манерам, дисциплине, самоконтролю. Если мальчик ошибался — наказывала. Иногда очень больно, но мальчик так любил свою маму, что прощал ей даже жестокость.

Была у мальчика мечта. Он хотел выучиться, получить профессию, встретить хорошую девушку, завести с ней деток и воспитывать их так же строго и справедливо, как воспитывала его мама. Обычные человеческие желания, ничего из ряда вон выходящего.

Вот только мама у мальчика совсем мало зарабатывала, и мальчик плохо одевался. В школе-то над ним, может, и не смеялись, потому что одноклассники тоже не могли богатыми родителями похвастаться, а вот на учебу в институт предстояло ехать в город, и там уж нужны были бы деньги. Мальчик думал, что мама что-то откладывает, и жил себе спокойно.

А еще не ладилось у мальчика с девочками. Мама-то учила, что нужно вести себя прилично, до свадьбы только за ручку гулять, а о поцелуях и чем-то большем даже не думать. Но девочкам ведь романтику подавай, и чем старше девочка, тем сильнее ей этой романтики хочется. А у мальчика в наличии одно джентльменское воспитание, даже лишних денег на цветы нет.

И в гости на дни рождения друзей он вынужден был у мамы отпрашиваться, потому что у кого-то родители выпивают, у кого-то дядья уголовники — к таким ходить нельзя.

В скором времени начала мама диктовать мальчику правила жизни: не пей, не кури, не развратничай, не хулигань и не дружи с теми, кто все это делает. Рос мальчик, слушал маму и не замечал, что постепенно теряет друзей, а друзья эти бывшие вполне успешно друг с другом общаются, только его почему-то к себе в игры не зовут. И стало мальчику казаться, что все живущие неправильно как будто счастливее.

Мальчик взрослел, умнел и однажды вдруг понял, что мама-то его обманывает! Денег у нее нет не из-за того, что платят мало, а по причине любви к выпивке. А папы у мальчика нет не потому, что все мужики козлы и предатели, а потому что его и не было — не знала мама, от кого сына родила. Она всю жизнь искала мальчику папу и продолжала это делать, пока он примерно учился и ее советы слушал.

А потом мама очень много выпила или привела в дом совсем плохого “папу”, и случилась беда, после которой что-то в мальчике сломалось. Он перестал верить своей маме, но разлюбить-то ее не мог. И голос ее в голове у него, как заезженная пластинка говорил и говорил, нудил и нудил. А иногда визжал и даже “бил” мальчика, как била его вконец спившаяся мать.

Однажды мама умерла. Может, допилась, а может, и убил ее кто-то из собутыльников, и остался мальчик один. Вернее, это он так думал, что один, но на самом деле мама никуда не исчезла, а притаилась в его голове и ждала момента.

Момент долго не наступал. Мальчик выучился, начал работать, стал людям помогать, потому что это правильно — так мама учила. Только с девочками все не ладилось. Уже не юношей — мужчиной мальчик стал, а все никак не получалось ту единственную встретить. Какие-то они были неправильные, эти женщины — сразу целоваться лезли, в постель норовили мальчика затащить. А мама же не велела до свадьбы! Но женщин тех он не наказывал: они ему были неинтересны, не любил он их.

А потом мама вдруг вернулась. Со всеми своими поучениями и строгостью. Правда, звали ее теперь по-другому, но это была она — мальчик ее сразу узнал! И стало ему горько, оттого что он несчастен, а ей хоть бы что: живет себе, здравствует, все так же поучает других.

Решил мальчик провести воспитательную работу. Он ведь вырос, возмужал и стал намного сильнее. Теперь он мог с мамой поспорить. А чтобы она не обижалась на мальчика, он ей цветы дарил перед встречей. С открыткой. С пустой открыткой, потому что не знал мальчик, что сказать матери. Словами-то он не умел чувства выражать, не научили. И вот поспорил мальчик с мамой, а по сути, наказал. Первым ударом разрубил их связь материнско-сыновнюю, а вторым навсегда заставил ее замолчать. Теперь-то она никому ерунду внушать не будет, никому жизнь не испортит, как мальчику.

Но не просто человека наказать, ой, не просто. Переживал мальчик, заработал себе нервный срыв и лег в больничку. Лечили его долго — целый год! Но вылечили. Мальчик справился с нервами, взял себя в руки, вспомнил материнские уроки по самоконтролю и дисциплине и вернулся к работе. Снова стал хорошим и людям помогать продолжил.

И опять с девочками не заладилось. Не понимал мальчик, в чем дело: он ведь с мамой разобрался, победил, но голос ее опять в голове звучит! Мучился он, размышлял, и вдруг в один прекрасный день мама снова к нему пришла. Так и оторопел он, к месту пристыл. А потом как понял: это другая мама. Не та, что поучала, а та, что пила по-черному. Маска такая. И он эту маску тоже сорвать должен, как первую.

От идеи до замысла, от замысла к действию путь недолгий. Наказал мальчик и эту маму, а перед тем тоже цветы дарил, но уже не пустую открытку прикладывал, а с рисунком. Рисунок был простым, но со смыслом, и только мальчик его понимал.

После этого спора с мамой мальчику плохо уже не было, да и некогда болеть, когда третья мама объявилась! На этот раз блудница. Маску похоти мальчик особенно ненавидел, потому что сам так и не познал радости любви и страсти, ведь мама учила его от них отказываться.

Сорвал мальчик маску, разоблачил ложь. Действовал по старой схеме: цветы с загадочным рисунком, а потом встреча в безлюдном месте.

Тут-то ему и остановиться бы, да только не утихал в голове голос матери: по-прежнему звала и отвергала, воспитывала и ругала, обещала и предавала. Лживая, лицемерная, даже не двуличная — многоликая! Ну чисто актриса.

И понял мальчик: все, что он до этого делал, — пустое. Нужно замкнуть цепочку — встретиться лицом к лицу с мамой, не испугаться, в глаза ей посмотреть и не разрывать связь между ними, а наоборот.

…Галина замолчала и снова принялась за еду. Важенин и Савинов, давно уже опустошившие свои тарелки, молчали. Наконец Андрей спросил:

— А что значит… наоборот?

Сенцова похрустела капустой и ответила:

— Психиатр считает, что наш маньяк, мужики, собирается покончить с собой. Его же все равно схватят, когда он убьет актрису. А разделается он с ней прилюдно, потому что у него ум шаблонный. Актриса равно публичность. Он по-другому не мыслит. И разорвать связь с матерью не может. А значит, надо вместе с ней уйти, тогда наступит конец.

— Но почему? — Важенина не удовлетворило объяснение Галины. Да и не было это объяснением — скорее, версией. — А что, если маньяк все-таки убивает сериями, и закончив цикл, начнет следующий?

— В ромбе, который убийца нарисовал для Веты Майер, стоит точка, — напомнила Сенцова. — Психиатр высказал свое мнение, и оно действительно не обязано быть истиной, но ведь точка! Он нарисовал четырехугольник, словно присвоив четвертый номер очередной жертве. Будь это цикл, ромб означал бы новый этап. Но точка в нем говорит одно: наш “мальчик” и себя включил в список жертв.

— Что же тогда было у учительницы?

— Может, и ничего, — сказала Галина. — Психиатр предположил, что то убийство было первым, и никакой ритуальности преступник не соблюдал. А вот уже на второй жертве…

— Стоп, — остановил ее Важенин. — А что за предположение с лечением невроза?

— Дело в том, — следователь отставила пустую тарелку и подвинула к себе стакан с недопитым компотом, — что в той версии, которую я вам изложила, маньяк-то наш вовсе не псих. Вернее, псих, но осознающий свое безумие. Для него первое убийство стало стрессом. И может, именно поэтому он и покончит с собой — понимает, что иначе не остановится. Левашов ведь врач, все-таки.