Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 14)
— Я последние фильтры распечатала, а еще… — начала было Ирина, но Станислав, не дав ей договорить, взревел:
— Что значит, последние?! Я просил экономить!
— Но… Разве… Вы же сказали, будет поступление…
“Бедная Ирка, что ж ты не замолчишь никак?” — мелькнула у Гриши мысль. Вид у Левашова был такой, будто он сейчас пришибет несчастную лаборантку, даже пальцы на руках почти сжались в кулаки. Однако он справился с нахлынувшей яростью и, пробормотав что-то нечленораздельное, бросился мимо Ирины в соседнее помещение, в котором оборудовал себе кабинет. Хлопнула дверь, ставя точку в разыгравшейся сцене, и наступила тишина.
Оставшись одни, Золотницкая с Рябининым переглянулись. Ирина сняла очки и потерла предательски заблестевшие глаза. Грише было ее очень жаль. Он догадывался, что Ирина эту несчастную книгу купила, причем за немалые, должно быть, деньги. Все-таки Левашов сволочь…
Сгорбившись и как-то перекосившись на один бок, Золотницкая побрела к лабораторному столу. Без всякого выражения на застывшем, будто маска, лице она принялась убирать коробки и упаковки, вызвавшие у Станислава приступ раздражения, а сама думала о том, что стоило все-таки купить помаду и хоть немного прихорошиться, тогда Левашов ни за что не накричал бы на нее.
— Ириш, — позвал Рябинин, — я сгоняю в столовку за пончиками. Тебе взять?
Он рассудил, что после перенесенной обиды Ирина, как любая женщина, с удовольствием съест что-нибудь сладкое, и не ошибся: Золотницкая глубоко вздохнула и пошла к стулу, на котором лежала ее сумка.
— Да, возьми, я сейчас тебе денежку дам.
— Брось, потом рассчитаемся, — махнул Гриша рукой, но Ирина не любила быть должной и полезла за кошельком.
Внезапно она застыла с удивленным выражением лица, которое тут же стало встревоженным, а потом испуганным. Она судорожно рылась в сумке, в глазах зарождалась паника.
— Чего ты? — озабоченно спросил Гриша.
— Кошелек… — еле слышно проговорила Ирина. — Он же был…
И тут пальцы ее нащупали прореху.
— Дыра! Как же так порвалось-то?! — охнула она.
— Да нет, — Гриша покачал головой, осмотрев сумку. — Разрезали тебе ее. Видишь, края ровные?
— Когда же это? Где же?! — продолжала сокрушаться Ирина. — Я же… книгу купила и…
— А где покупала?
— На улице.
— И сразу пошла сюда?
— Нет… — Ирина смутилась, вспомнив свои топтания у павильона с косметикой. — Походила немного, поглядела витрины у киосков…
— Вот тогда, видимо, к тебе и подкрались незаметно. Эх ты, ворона, их ведь и не найдешь теперь! — вздохнул Гриша, и Золотницкая, разом поникнув, плюхнулась на стул, зарыдав в голос.
Рябинин метнулся к графину с водой, налил стакан и поднес Ирине.
— Не реви, глупая! Я тебе и так пончик куплю, угощу. Свои же люди!
— Там… там же… были… все… все деньги… Вообще все! — всхлипывала Ирина, осознавая, в какую кошмарную ситуацию попала: до получки три недели, а у нее ни копейки… На что жить, на что питаться, когда она съест то, что успела купить?!
Рябинин почесал затылок и сказал:
— Дела-а-а…
Глава 9
Пятилетняя Танюшка протащила по обильно усыпанному проплешинами ковролину безглазую драную куклу в балахоне, сшитом, судя по виду, из старого вафельного полотенца. Издерганная женщина с серым от хронического недосыпа лицом угрюмо посмотрела вслед девочке и извиняющимся тоном произнесла:
— Она просто любит эту куклу, а так у ней и другие игрушки имеются. Вы не думайте, я детей обеспечиваю!
Майор Важенин вздохнул. В этой крошечной квартирке с ободранными стенами о бедности кричала каждая мелочь. Людмила, бывшая жена Олега Панасюка отчаянно нуждалась, сомнений не было, и все же старалась этого не показывать, боясь, очевидно, что человек из милиции сочтет, будто она не в состоянии воспитывать детей.
Валерий, конечно, с порога объяснил Людмиле, зачем пришел, и внутренне содрогнулся, когда она, услышав о гибели Яны, вскинула на него мрачный взгляд и процедила:
— Сдохла, значит, гадина… И поделом ей.
С одной стороны, демонстрация неприкрытой ненависти к разлучнице говорила в пользу невиновности Людмилы: женщина, подстроившая убийство, вряд ли дала бы повод себя подозревать. С другой, если она не скрывала своего отношения и при детях, ее сын вполне мог вырасти с желанием отомстить. Ему было двенадцать, когда отец оставил семью, — очень опасный возраст. Ай-ай-ай, Панасюк, что же ты наделал…
— А где сейчас Артем? — спросил Важенин, когда они с хозяйкой расположились на маленькой кухоньке. На плите доваривалась каша и смачно плевался кипящий в открытой кастрюльке бульон.
— В институте.
— Мне бы поговорить с ним…
— О чем это? — вскинулась Людмила. — Артемка ничего не знает и не может знать. Он с отцом-то не видится, а уж с этой тварью и вовсе общаться не хотел!
— Людмила Васильевна, — Важенин старался говорить мягко, но убедительно, — мне нужно восстановить всю картину. Я не следователь, не судья, не прокурор. Я простой оперативник, собирающий сведения. Как мозаику, понимаете? Чем полнее будет мой отчет, тем меньше вопросов появится у коллег. В том числе, и к вам с сыном.
— С Тёмкой только при мне будете говорить! — сдвинув брови, заявила Людмила.
Валерий незаметно перевел дух. Ну хоть что-то…
***
Неуверенно печатая двумя пальцами, Ирина вносила последние данные в компьютер. Глаза слезились от слишком яркой, но при этом нечеткой картинки на экране, однако молодая женщина плохо разбиралась в настройках дисплея и не могла сама отрегулировать изображение, а попросить было некого: Гриша сосредоточенно следил за процессом декантации, а Станислава Константиновича попросту страшно было беспокоить.
После того, как он, сорвавшись на Золотницкую, исчез у себя в кабинете, оттуда послышалась отборная ругань, несвойственная преподавателю академии.
В который раз Ирина горестно вздохнула, думая о том, что будь она более симпатичной и не такой растяпой, жизнь ее сложилась бы куда радостнее. Взять хотя бы сестру Стаса, Олесю. Золотницкая видела ее пару раз и немного завидовала. Олеся, в отличие от нее, была очаровательна, и уж наверняка не жаловалась на судьбу: и сама красавица, и муж, по словам Левашова, обожаемую жену на руках носит. Еще бы! Ирина всю жизнь наблюдала, как девочки, которым повезло с внешностью, пользовались неослабевающим вниманием мальчишек и умело манипулировали ими, тогда как дурнушкам вроде нее самой следовало радоваться уже тому, что их не дразнят. Ирину, например, дразнили — и очень обидно.
Накручивать и расстраивать себя она умела мастерски. Вот и сейчас на глаза навернулись слезы, и пришлось снять очки, чтобы вытереть их.
— Все из-за денег переживаешь? — услышала она за спиной и подпрыгнула на стуле от неожиданности: это Гриша Рябинин незаметно подошел, заметив, что коллега опять плачет.
Золотницкая замялась. Она почувствовала одновременно и неловкость от того, что Гриша видит ее зареванной, и облегчение, ведь он не понял истинной причины рыданий.
— Давай я тебе одолжу, — сказал между тем Рябинин. — Сколько нужно?
— Гриш, не надо, ты что! Я выкручусь…
— Считай, уже выкрутилась, — настаивал тот. — Не могу я смотреть спокойно, как ты убиваешься!
Тут в лаборатории вновь появился Станислав.
— Я уезжаю, — коротко бросил он. — Итоги мне на стол, Гриша.
На Ирину он даже не посмотрел и не обернулся на ее беспомощный взгляд, устремленный ему в спину.
***
Рита Потехина негодовала. Она знала, нет, она
Потехина почти дошла до конца узенького коридорчика, которыми изобиловало закулисье “Диорамы”, и остановилась, услышав голоса — мужской и женский.
— Лыков, ты же мне обещал!
— Душа моя, у всего есть своя цена.
— Тебе все мало? Аншлаги же!
— Так я пекусь не об уже полученных деньгах, солнце ты наше, звезда, богиня! Я обязан думать на перспективу!
— Позволь мне…
— Людям нужны радость, смех, веселье — кто пойдет смотреть на твои слезы?
— Я сыграю так, что они забудут обо всем!
Последовала пауза, затем шуршание и сдавленный женский вскрик. Снова заговорил мужчина: