Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 16)
Он остановился и задумался на мгновение, потом с легким удивлением сказал, скорее, себе, чем Важенину:
— Сколько работаю, никак в толк не возьму: неужели вот совсем нельзя договориться? Зачем вся эта кровь, насилие?
Он развел руки и хлопнул себя по бедрам, демонстрируя капитуляцию перед непонятной ему стихийной силой, ввергающей людей в безумие.
Валерию тем временем пришла в голову одна мысль, и он поспешил спросить:
— Примерную комплекцию преступника и пол предположить можно?
— Вполне, — эксперт кивнул. — Смотри, покойная у нас дама стройная, но крепкая, рост метр семьдесят. А удары наносились чуть под углом сверху. То есть нападавший выше. И сильнее, потому что бил одной рукой, а второй удерживал. Видишь, вот здесь на лице гематомки? Он ей рот зажимал и давил. Правша, кстати.
— Мужчина?
— Ну… Или очень высокая и тренированная женщина — такое тоже бывает.
Майор мысленно воспроизвел облик Артема Панасюка и его матери. Людмила щуплая от природы и очень худая по причине недоедания, а юноша, хоть и крепыш, ростом не вышел — метр шестьдесят пять навскидку. Мимо, выходит?
— Откуда вывод о силе? Может, он с ней как раз не мог справиться, поэтому и нож в животе “гулял”?
Судмедэксперт нахмурился и посмотрел на Важенина так, словно тот сморозил глупость.
— Я разве сказал, что нож “гулял”? Отнюдь! Рука нападавшего была тверда. Он целенаправленно действовал именно так.
Важенин вздохнул и пригорюнился. Значит, высокий, физически крепкий мужик. Олег Панасюк под такое описание приблизительно подходил — нужно проверять его алиби до минуты. Или очень рослая и очень сильная женщина… Если муж жену не убивал, придется перетряхивать всех их знакомых и искать, кто же до такой степени ненавидел Яну, что хотел не просто ее смерти, а смерти мучительной.
***
Глеб сам встретил Сеньку на входе и указал на лестницу:
— Дуй наверх. Я пожрать организую.
Под ворчание Валентины, предлагавшей парням “поесть по-человечески”, он на скорую руку сварганил бутерброды, прихватил пепси-колу.
— Почто газировку-то?! — простонала вслед Валя, считавшая все эти “колы” и прочие шипучки страшным ядом для желудка. Хочется сладенького? Ну так есть соки, компоты, кисели, в конце концов! Но нет, ради понтов молодежь всякую дрянь в рот тащит.
Глотов уже устроился на кровати в комнате Глеба, запихнув предварительно кассету в видеомагнитофон. Появление бутербродов он встретил ликованием:
— О, давай, я из института голодный! Падай.
— Чё зырим? — спросил Глеб, укладываясь рядом и ставя блюдо с бутербродами между собой и Сенькой.
— “Эпидемия”. Фильм не новый, но очень крутой, — объявил Глотов. — Батя позавчера принес — шикарная вещь. Про вирус. Короче, больную обезьяну из Африки привезли в Америку, и она там всех покусала.
— Так ты смотрел уже?
— Да, но не против еще раз глянуть.
— Молчи тогда, не порти удовольствие, — предостерег Майер.
Он взял хлеб с колбасой и сыром и принялся молча жевать. Сенька, привыкший к легкости и ненавязчивой болтовне друга, поинтересовался:
— Чё такой загруженный?
— Не загруженный. Включай кино уже.
— Из-за той бабы, что ли, которую грохнули?
— Да не… — Глеб вяло поморщился, но потом все-таки сказал: — Отец учиться отправляет. Харэ, говорит, бездельничать, выбирай: либо институт, либо армия.
— Ого. И что будешь делать?
— Служить, блин, пойду!
— В натуре?! — изумился Глотов.
Глеб вскипел:
— Ты совсем дурак, шуток не понимаешь? Нет, конечно. Придется поступать. Буду заниматься с репетитором, может, на курсах каких-нибудь, а летом экзамены…
— Ясно, соболезную, братан, — с фальшивым сочувствием произнес Сенька и отхватил зубами половину бутерброда.
Сказать, что он действительно переживал за друга, было нельзя: наоборот, в глубине души Глотов завидовал Глебу и был рад, что у того закончилась беззаботная жизнь.
Фильм начался, на экране запрыгала в экзотических зарослях мартышка с черно-белой пушистой шерсткой. Такой же мартышкой металась в сознании Глеба мысль о том, как безнадежно увяз он в трясине суровой реальности, где правили “надо” и “должен”.
***
Домой Валерий вернулся, как всегда, поздно, чем заслужил очередной недовольный взгляд жены. Судьба “подруги мента”, на которую Ксения когда-то согласилась, начинала ее тяготить. Дело было и в безденежье, и в ненормированном графике мужа, и в том, что с мальчишками, которых в семье Важениных народилось двое, постоянно возникали проблемы. Только подрос и повзрослел старший, Денис, как эстафету озорства перехватил младший, Данилка. Сегодня Ксения вернулась с очередного родительского собрания, где учительница костерила шалуна и его товарищей по проделкам, но как поговорить об этом с мужем, который валится с ног от усталости и хочет только двух вещей — еды и сна?
Между тем, Важенин вовсе не собирался отлынивать от воспитания детей и по возможности участвовал в нем. По крайней мере интересовался, чем живут и дышат сыновья. Например, Денис, которого он сейчас видел в компании незнакомых ребят — рослого широкоплечего паренька с шапкой густых черных волос и похожей на него лицом и такой же высокой девушки. Вся троица, взявшись за руки, с заливистым хохотом неслась по улице, пугая редких прохожих.
— Кто такие, не знаешь? — спросил Валерий Ксению. — Одногруппники?
Супруга уставилась на него:
— Ты чего, Валер? Денька со школы с ними болтается. Брат с сестрой. Я вот только фамилию не помню. Лисицины, что ли… Нет, не так… Лисицкие… Не то…
Она могла больше не мучиться: теперь Важенин понял, о ком речь. Нахмурившись, он подумал, что нужно будет попросить сына ограничить контакты с приятелями. Сами-то они никакой опасности не представляли, но вот к отцу их в органах уже давно присматривались, и не стоило Денису, будущему работнику милиции, портить себе биографию.
Поговорить с сыном в тот же вечер Валерию не удалось: его сморило, и до шести утра он спал как убитый. А за пять минут до звонка будильника затренькал домашний телефон — из дежурной части сообщили о происшествии…
***
День обещал быть насыщенным, поэтому Левашов решил встать пораньше и спокойно собраться. Нет ничего хуже, чем метаться вспугнутой сойкой, впопыхах натягивая одежду и на ходу заглатывая завтрак, ведь именно в эти драгоценные утренние часы происходит настройка сознания. Как день начнется, так и продолжится. Понервничаешь с утра — до вечера не успокоишься. Стасу предстояло потрудиться, а значит, требовались собранность и ясный ум. И никаких стрессов!
Вот почему на затрезвонивший в тишине телефонный аппарат Станислав посмотрел как на врага. И почему на корпусе нет такого экрана, где высвечивался бы номер звонившего? Скольких неприятных разговоров можно было бы избежать! В том, что ранний звонок не сулит ничего хорошего, сомнений не было: радостные вести в неудобное время не приносят.
Левашов потянулся к трубке и поморщился: ночная нагрузка на мышцы не прошла бесследно.
— Слушаю!
— Стас! — раздался голос Уварова. — Ты про Олесю что-нибудь знаешь?!
В голосе Сергея явственно звучала тревога. Левашов замер. Губы закололо, тело прошиб озноб.
— А… что? — спросил он с небольшой заминкой.
— Она домой вчера не вернулась.
***
Ночью прошел дождь, и в парке было сыро и туманно. Пахло листвой, мокрым деревом и смертью.
— Валера! — позвал Андрей Савинов, бессменный напарник и друг. — Здесь!
Участковый отошел, уступая майору дорогу, и Важенин увидел наконец.
Молодая женщина, лет тридцать пять. Вытянулась на животе, одна рука выброшена вперед, другая согнута в локте и придавлена телом. Ноги в разодранных капроновых колготках обуты в полусапожки на тонких каблуках. Голова повернута вбок, и помутневшие глаза безжизненно глядят сквозь спутанные темные волосы, закрывающие мертвенно-бледное лицо.