Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 13)
Валерий понял, что в данную минут только это беднягу и интересовало. Все-таки он ее любил, вон как губы трясутся опять. Ну а почему не любить — баба красивая, умная, работящая… И все же нельзя исключать, что убить мог и он. Вышел тайком из клуба следом да и… Вот только нож… Не давал этот нож покоя!
— Вам сообщат, — сказал он и поставил на пропуске Панасюка нужную отметку.
Оставшись один, Важенин встал и потянулся, разминая затекшие мышцы. Сейчас надо выпить кофе и переключиться. Потом позвонить эксперту и узнать насчет ножа, а еще поинтересоваться в морге, когда они там собираются заняться вскрытием.
Валерий плеснул в чашку воды, достал из шкафа кипятильник и уже через несколько минут сыпал в кипяток растворимый кофе и сахар. Шумно отхлебнув из чашки, он блаженно улыбнулся и прикрыл глаза.
***
Сначала Левашов подумал, что ослышался. Сергей ведь обещал рассмотреть его просьбу! А сегодня взгляд Уварова мертвее невезучей лабораторной мыши, и он заявляет, что с деньгами, скорее всего, облом.
— Серега, я, наверное, как-то не так тебя понял… — неуверенно сказал Стас. — Мы же, вроде, договорились.
— Мы с тобой договорились, — ответил Уваров, и в его голосе Левашову почудилась сдерживаемая ярость, — когда праздновали десятилетие моего брака с Олесей.
— Ну да, — улыбнулся Левашов, пытаясь сообразить, что могло разозлить Сергея. — В чем дело-то? Ты проверяешь, нет ли у меня склероза?
— Олеся, — медленно проговорил Уваров, — заявила, что хочет развестись.
Станислав окаменел. Наступил тот редкий момент, когда он понятия не имел, что сказать: в голове образовался вакуум. Развод Уваровых — катастрофа, и куда раньше, чем Левашов осознал это, его живот скрутило до острой боли, и он чуть не охнул. Следом пришла мысль: “Ах ты ж дрянь, подставить меня решила!”
— Я разберусь, Серега, — проговорил он, силясь придать тону уверенности. — Никуда Олеська не уйдет. Если, конечно, ты сам не…
— Олеся полностью устраивает меня в качестве супруги, — спокойно ответил Уваров. — А ты со своей лабораторией интересен мне исключительно до тех пор, пока она со мной.
— Понял.
Левашов вскочил и попятился к двери, твердя:
— Я с ней поговорю, образумлю. Не сомневайся, Серега!
***
Всю ночь Глеба мучили кошмары. То он бежал в темноте, слыша позади чье-то шумное дыхание, то прямо перед собой видел нож с окровавленным лезвием, висящий в воздухе и метящий в него самого. Не раз и не два юноша просыпался и с минуту приходил в себя, с трудом соображая, где находится. Уже под утро в забытьи ему привиделась давешняя девчонка с тигриным взглядом. Она раскинулась перед ним на кровати голая, призывно улыбаясь, но, обняв ее, он понял, что прижимает к себе нечто холодное и мокрое. Глеб отпрянул и увидел совсем другое лицо — белое, с черным провалом разинутого рта и остекленевшими глазами, смотрящими мимо него. Мертвая Яна Панасюк, наполовину погрузившаяся в черную болотистую жижу, всем весом тянула его за собой.
Глеб с криком подскочил и сел на постели. Спать больше не хотелось, да он и не рискнул бы.
Спустившись на первый этаж дома, Глеб услышал тихие голоса. Прокравшись по коридору, он увидел в проеме ведущей на кухню двери родителей. Они сидели за столом и о чем-то беседовали. Отец держал в руках любимую чашку размером с бульонницу, а мать, сидевшая спиной к Глебу, похоже, внимательно слушала, потому что руки ее, безостановочно порхающие во время монологов, сейчас были неподвижны.
Глеб глядел на вьющиеся черные волосы, лежащие на плечах, на ниспадающий мягкими складками длинный халат из натурального шелка, привезенный с каких-то заграничных гастролей сто лет назад, когда мама играла еще в государственном театре, который потом благополучно закрылся, и она перешла в нынешнюю труппу. Он прожигал мать взглядом, надеясь, чтобы она почувствует и обернется, позовет его, очаровательно улыбаясь, как не умел больше никто, но, видимо, отец рассказывал что-то очень интересное, поглотившее ее целиком.
Да, с папашей у них все в ажуре. Даже сейчас, хотя им до фига лет. Когда до Глеба однажды дошло, что интимная жизнь родителей не прекращается, и они по-прежнему интересны друг другу в этом отношении, ему даже стало неловко. Он попробовал представить себе Сенькиных предков в объятиях друг друга и не смог. Глотов говорил, что они все время лаются, и любовью там и не пахнет. Как будто так и должно быть: многолетний брак, усталость и скука… Супруги Майер, однако, демонстрировали прямо противоположное. Вот и сейчас Александр нежно погладил руку жены, потом встал и подошел к ней, снимая очки. Затаив дыхание, Глеб следил за ними, понимая, что поступает плохо: не пацан ведь уже, прекрасно представляет дальнейшее. Он и сам не с одной девушкой переспать успел… Но сейчас глубоко внутри шевельнулось странное чувство. Досада? Злость? Неприятно было видеть, как отец прикасается к матери, а она улыбается ему. Глебу не улыбнулась, а тут пожалуйста!
Он легонько хлопнул себя по лбу: да какого хрена, он же не извращенец! Надо валить отсюда. Но отступив назад, Глеб со всего размаха налетел на дверь шкафа-купе. Она с шумом отъехала, и юноша, разумеется, тут же был обнаружен.
— Глеб! — позвал отец, мигом надев очки. — Это ты? Иди-ка сюда!
Глеб застыл в нерешительности, и тут услышал певучий голос матери. Вытянув руку, она звала его, и улыбка на ее губах была наконец-то адресована ему и никому больше.
***
После встречи с Уваровым единственным желанием Стаса было помчаться к сестре и разобраться с ней, но он пересилил себя и все-таки направился в лабораторию, где Гриша Рябинин регистрировал первые результаты теста.
Лаборатория размещалась в пристрое к больничному корпусу. Чтобы попасть в него, нужно было обойти главное здание, нырнуть в низенькую арку и пересечь унылый неприбранный дворик, посреди которого раковой опухолью раскинула зловонные щупальца свалка бытовых отходов. Вывозили мусор от силы раз в неделю, и идти мимо приходилось с зажатым носом, а Левашов из какого-то глупого суеверия боялся дышать и ртом тоже, поэтому расстояние до крыльца с дверью, ведущей в лабораторию, преодолевал чуть ли не бегом.
В этот раз дворик не был пуст: возле помойки копошились двое — одноногий мужик в телогрейке, опиравшийся на костыли, и щуплая фигура неопределенного пола, отчаянно матерящаяся прокуренным голосом. Посматривая на них краем глаза, Станислав старался двигаться как можно быстрее. Подобные люди внушали ему не только отвращение, но и безотчетный страх. Нет, не нападения он боялся, хотя получить от таких трубой по голове мог любой зазевавшийся прохожий и не обязательно в темном переулке, а и среди бела дня тоже. Страх Стаса имел иную природу: нищета и безнадежность казались ему инфекцией, и он отчаянно боялся подхватить ее. Умом понимал всю абсурдность этого убеждения, но ничего не мог с собой поделать. Слишком долго он сам наблюдал такое же вот падение близкого человека и не желал повторить его судьбу. Задержавшись на миг перед дверью лаборатории, Левашов оглянулся на роющихся в кучах мусора маргиналов, потом нажал одну за другой нужные кнопки на кодовом замке и вошел внутрь.
***
Ирина услышала шаги Стаса первой. Она вздрогнула, огляделась и, схватив, купленную утром книгу, бросилась ему навстречу.
— Станислав Константинович, доброе утро!
Левашов, вопреки обыкновению, Золотницкой не улыбнулся, не пошутил и не вынул из кармана привычную уже шоколадку. Более того, он вообще не взглянул на молодую женщину, будто и не заметил ее. Вместо этого Стас тяжелым шагом прошел в главное помещение, молча полистал журналы, мельком проглядел ленту самописца и хмуро уставился на Рябинина.
— Я смотрю, успехов особых нет, — сказал он.
Гриша обиженно поглядел на Левашова и возразил:
— Я бы не стал делать выводы сейчас…
— А когда, когда их делать?! Уже видно, что очередное фуфло получим!
Стас с раздражением захлопнул один из разложенных перед Гришей журналов и неразборчиво выругался.
Рябинин притих, мысленно считая про себя: один, два, три… Где-то он вычитал, что этот прием гасит естественный порыв человека ответить грубостью на грубость и помогает не допустить конфликта. А еще Гриша обладал чутьем и мгновенно понял, что Стас злится вовсе не из-за эксперимента: что-то у него случилось за пределами лаборатории. Может, в академии хвост прищемили, может, в больнице пациент гадкий попался. Или с женщиной не заладилось. Главное, не трогать его сейчас, а склонить голову и пропустить мимо ушей все гадости.
Гриша-то это понял, а вот Ирина, бесхитростная душа, увы, нет. Все еще держа в руках книгу, она опять подлетела к Левашову и сунула ее ему под нос:
— Станислав Константинович, у меня “Гемостаз”!
— В порядке, надеюсь? — кисло скривившись, уточнил Стас, и Рябинин за его спиной подавил смешок.
— Да нет же, я про книгу, — Ирина покраснела и потрясла монографией. — Вы ведь ее искали? Я нашла, купила…
— Сдалась она мне, — огрызнулся Станислав. — Написана давным-давно, наука уже вперед ускакала. Ты предлагаешь вести работу на базе дореволюционных теорий?!
— Почему дореволюционных? — опешила Золотницкая. — Станислав Константинович…
— Ирина, займись лучше делом! — рявкнул тот. — Почему в лаборатории бардак? Почему коробки на столе? Вот это вот что такое?! Что за упаковки?!