Катя Леншмидт – Странные дела в Кроличье-Норево (страница 3)

Вытянув расслабленные ноги, она распахнула последние изрисованные страницы. Женщина с лазерами из глаз и паром из ушей, старушки — божьи голубки, сбитые вместе, и фыркнула.

«Кроличье-Норево» — глупое название, но его точно нужно запомнить, «запечатлеть первый образ о необычном опыте», как увещевал студентов институтский преподаватель.

Какое у Оли было впечатление? Она сложила губы уточкой, задумавшись и взялась за лайнер.

В центре композиции — табличка, за ней — очертания домиков; надежда вдруг потухла в её глазах, и она заштриховала их с почти ожесточённой обидой. А потом вспомнила муху — нарисовала её прямо над указателем: большие глаза-окна, крылья распахнуты крышами домов, хоботок жадно тянется к зрителю.

Выпустив напряжение, Оля свободно выдохнула. Что-что, а был у этого места свой деревенско-советский вайб, который навевал чувство ностальгии по тому, чего не было.

Анемоя. Слово такое же диковатое, как это место и вся ситуация, в которой Оля оказалась. Она прикрыла глаза, наслаждаясь свежим воздухом. После городской пыли, утро казалось головокружительно чистым.

Вот бы однажды взять, да и уехать в деревню. Писать картины, выходить погулять по росе босиком, включать телевизор по вечерам, под треск поленьев в печи читать толстую книгу, пить сладкий чай и смотреть на муху, которая жужжит и бьётся в окно, пока за ним — плотная темнота и только птица протяжно кричит, и ветер зовёт: шуу, шууу, шуу...

Оля резко распахнула глаза. Она не заметила, как задремала. Солнце взошло на три пальца от горизонта, начиная заметно пригревать. И то не ветер шуршал в сновидении, а человек. Старушка.

— Шуу, шууу, — влево, вправо. — Шуу, шууу, — мерно сновал потрёпанный рыжий веник. Воздух мрел и колебался. — Шуу, шууу, — старушка неразборчиво бормотала. Оля навострила уши.

— Замету тропу, занесу пылью... Взойдёт солнце... Чисто, чисто, — бормотала старушка, раскидывая вокруг себя пыль, да мелких, ещё не очнувшихся ото сна, букашек.

Как буддистские монахи прометают перед собой дорожку, чтобы нечаянно не убить невинную душу, так и она, низко опустив голову, мелкими шагами двигалась по прямой траектории. Только рука её взлетала в воздух, покачивая веником. Влево, вправо. Влево, вправо. Влево...

— Простите! — крикнула Оля, когда старушка почти поравнялась с ней. Голос предательски осип.

— ...Не выйдешь, не погубишь..., — та будто не слышала, увлечённая своим занятием.

— Зачем вы метёте? — снова обратилась к ней Оля, справившись с першением в горле.

Брови старушки нахмурились, густые и серые, как крыло филина. Острый взгляд из-под нависших век уставился на пришелицу.

— А кто ты есть? — веник завис над землёй.

Старушка остановилась, прищурившись. Такое возникло чувство, что гостей здесь совершенно не ждали, а Оля прямо в дом вломилась, без ведома и спроса. И теперь виновата в том, что побеспокоила чужие владения.

Оля поёжилась под этим взглядом, ответ застрял в горле. Под утренними лучами солнца лицо старой женщины выглядело неприятным. Пожилые люди редко способны очаровать, кто бы что ни говорил, но эта казалась совсем дряхлой.

Нос её, длинный и опущенный на конце, разделялся на кончике странной ямочкой надвое. Длинного разлёта брови оканчивались завитками. Кожа дряблая и пергаментно сухая — вся в бурых пятнах.

Хлопая ртом, как рыбёшка на суше, Оля пыталась что-то сказать, но снова запнулась. Старушка пожевала нижнюю губу.

— А это ты што, гульная, али дух блаженный? — с настороженностью уточнила она.

— Я? — вопросительно пискнула Оля. — Я нет... Блаженный? — везло Оле сегодня на выживших из ума старушенций.

— Ну, якось дух, то тебе не сюды, а к лесу топуть, — серьёзно надвинулась бабка, лицо её построжело. — Аль ты с полю? — вдруг удивлённо округлились глаза.

— Да-да, — поспешила ответить Оля. — Я с трассы пришла, огни ваши ночью видела. Меня автобус забыл, уехал, мне бы телефон, — зачастила она, активно жестикулируя от накатившего волнения.

Оля пыталась ещё что-то сказать, но веник ткнулся в её сторону, прямо в грудь, и она быстро захлопнула рот.

— С трассы, гришь? Яко же! Чужачка! — курлыкнула бабка. — Вот дела чудесатые... Как мовють-то?

— Оля.

— Меня Баба Макошь зови, - представилась бабка, а Оля, итак, с трудом понимающая, что говорит ей эта странная женщина, удивилась ещё больше.

Макошь — это же такое редкое, старинное имя, значило оно что-то такое... Судьбоносное.

Оля не слишком усердно посещала курс этимологии слова, кому это вообще надо в художественном-то вузе. Но было в имени Макошь что-то этакое, даже жаль сделалось, что значения не запомнила.

— Мне нужен телефон, — несмело повторила Оля.

Солнце уже грело левое плечо, а пятая точка затекла от долгого сидения на шине. Мелкие цыпки бегали от лодыжек до колен, кусаясь под кожей противными муравьями.

— Кому звонить-то бушь? — снова прищурилась бабка.

Оля, как сидела, так и застыла на месте. Кадры памяти неслись перед глазами, но их было так мало, что даже зацепиться особо не за что. Она помнила автобус, двух старушек, ёлку, длинный путь до поля, она помнила своё имя и звёзды в ночном небе, и... Всё? Глаза её округлились. Кто она, кроме того, что она Оля? Кто?

— Ай, внуцка, — цыкнула языком Баба Макошь. — Потрепало тя в переходе?

— Ничего не понимаю, — Оля помотала головой. — Кому я хотела позвонить?

Баба Макошь стояла, облокотясь правой стороной о веник, и в глазах её древних, выцветших, сияла затаённая тоска, и это выражение ещё больше пугало Олю, которая таращилась кругом и нервно щипала себя за ладонь. А вдруг проснётся?

— Тут тока один нумер принимает. Справка! — сочувственно покивала Баба Макошь. — Дом Офисеров, там звонилка. Подём, — махнула рукой она. — У меня и ключ есть. Провожу, — и, не дожидаясь ответа, мелко посеменила по дороге в ту сторону, откуда пришла Оля.

Оля же поплелась следом, разрываемая тревожным напряжением, изо всех сил напрягая извилины, которых будто бы резко стало меньше. Зачем она была в том автобусе, куда тот направлялся, был ли с ней кто-то?

Одно было ясно — если найти автобус, узнать, откуда он ехал, то это станет ответом на её вопросы, ну, просто не может не стать.

Солнце уже поднялось высоко в небо, воздух перестал дрожать утренней прохладой, тепло подсушило мелкие капельки росы, отгоняя ночную сумрачность. Весело зашуршали мухи да шмели, перекидываясь с травинки на травинку, маленькие ловцы иссыхающей влаги. Тяжёлые бутоны цветов поднимались, тянулись к небу, а дорога начала понемногу пылить.

Не обращая внимания на просыпающийся посёлок, упершись взглядом в носки своих кед, Оля всё бормотала себе под нос: «не помню, не помню». Невозможно же забыть часть своей жизни, невозможно забыть себя.

Она училась в институте, но что за институт то был? Художественный какой-то. С кем она дружила? Кто преподаватели? Где жила? Ничего не приходило в голову, и она шла, как во сне, пока не уткнулась плечом в чью-то спину.

— Яко же тебя причибучило, ну ничаво, бывает, — улыбнулась ей Баба Макошь. — Не переживай, внуцка, иди тудысь. За второй дверью таксофон.

Вопрос вырвался сам собой, не удержавшись в забитой клубком мыслей голове. Оля резко вскинула лицо и посмотрела прямо на Бабу Макошь, дерзко задрав подбородок. Нужно было спросить, чтобы хоть что-то знать, зацепиться за обрывки памяти. Мозг стал как губка.

— А зачем вы подметаете? — она указала глазами на веник в руке старушки, та только хмыкнула и сжала его сильнее. Морщинистые пальцы были покрыты коричневыми возрастными пятнами.

— Работа такая, — ответила она и махнула веником на вход. — Ты иди-сь, у меня не так много времени с тобой прохлаждаться, внуцка, чай стынеть.

Оля подумала было предложить этой доброй, пусть и странной старушонке идти к своему чаю, но вспомнила, что та — пока единственная живая душа в этом посёлке. Оставаться одной не хотелось, поэтому она кивнула головой и, настороженно оглядываясь, не уйдёт ли та, — нет, она стояла на месте и терпеливо ждала, щуря чёрный глаз, — пошла по указанному маршруту. В прохладный, еле пахнущий сыростью, предбанник дома офицеров.

Дверь скрипнула, впуская её внутрь. Пыль лежала тонким пластом повсюду, но здание не было заброшенным. Алые флаги, транспаранты и доска объявлений с выцветшими фото, длинная лестница вверх, а слева — закуток с телефоном, как и обещала ей Баба Макошь. Оля без надежды, что он вообще работает, подняла тяжёлую трубку с крючка и приложила к правому уху.

— Диньг-диньг-дззз. Ало? — искажённый помехами голос раздался так внезапно, что Оля дёрнула плечами и сжалась.

Как же так, быстро вспорхнула мысль, я ведь даже номера не набирала. Взгляд зацепил потрёпанный справочник, она откинула первую страницу — пустая. Следующая — тоже. Серые, размохрённые временем листы прошелестели пустотой страниц.

— Ало? — повторила с нетерпеливой вопросительностью трубка.

— Здравствуйте, вы справочная? — уточнила Оля, косясь глазом за окно, где стояла Баба Макошь.

Фигура её пыльно-зелёная была сгорбленной, а взгляд колол, так что Оля быстро отвернулась, смутившись пристального внимания.

— По какому вопросу? — трубка трещала и звенела, а на заднем фоне говорившего цокотали клавиши, что-то гудело, шумело и шелестело.

— Я бы хотела... Понимаете, в чём дело, — Оля думала, как подступиться, и стоит ли сообщать о неожиданной амнезии, которая захватила её впоследствии прошедшей ночи. — Ээ... Я ехала на автобусе ночью, вышла ненадолго, и он уехал. А тут рядом село оказалось... Кроличье-Норево, — быстро припомнила она табличку. — Я вам отсюда и звоню. Мне нужно узнать, откуда ехал мой автобус и где его конечная.