Катя Леншмидт – Странные дела в Кроличье-Норево (страница 5)

— Я не напугана, — решила вернуться к волнующему вопросу она. — Просто жду звонка из справочной. А у вас есть телефон?

Взглядом Оля обежала видимое пространство, но ничего не нашла. Лавки, стулья, стол, глухие комоды, стенка с посудой — вот и вся мебель, что наполняла столовую.

Две плотно закрытые двери по обе стороны — две комнаты прятались за ними. Может где-то там телефон, задавалась вопросом Оля, но не решалась спросить прямо. Двоиня махнула рукой.

— Мы тебе поможем, не переживай, — расплывчато пообещала она, метнув быстрый взгляд на Ёлку.

Безмолвная борьба глазами закончилась тем, что Двоиня стряхнула мрак с лица и улыбнулась.

— А ты, Олюша, можешь пока у нас остаться, пообжиться, вдруг сильно понравится, — улыбка расплылась шире, а Олю как током ударило.

Кадр. Вспышка. Гладкая ладонь легла на её макушку и голос другой женщины, не Двоини, но родной и очень знакомый позвал.

— Где же ты, Олюша?

Голова раскололась ударом грома, сжатые ладони упали на стол. Застонав сквозь зубы, Оля пригнула лицо. В хатке воцарилась тишина, только угольки потрескивали в печи, да самовар пыхал паром.

Пуф, пуф. Пуф, пуф.

Тук, тук. Тук, тук.

Стучало в такт сердце, кровь била в виски, обжигая щёки. Настороженные взгляды перекрестились, облепив её своим вниманием.

— Что с тобой, милая? — участливым тоном спросила Двоиня.

Иванна уже держала её за руку, Горка обнимала за колени, и даже Доляна привстала со своего дальнего угла и смотрела на неё с беспокойством. Только Ёлка выглядела отстранённой — жевала бублик, макая его в кофе, её отстранённость была почти наигранной.

— Голова разболелась, — просипела Оля. Двоиня покачала головой.

— Выпей ещё кофе, поможет, — снова взмах рукой.

Доляна встала, взяла полотенце, смочила водой и отдала Оле. Та приложила к полыхающему лбу, откидываясь на стуле.

Дальше завтрак проходил в тишине. Только звуки жевания и сёрбанья чаем разделяли минуту от минуты. Оля приходила в себя, туман развеивался. Приступ показался пусть и тревожным признаком, но не критичным симптомом. Она даже расслабилась и снова осмотрелась. Вот бы заглянуть за ту дверь, что слева.

Её почему-то тянуло туда, словно там её что-то ждало, звало, молило о встрече. Но просить показать спальни было как-то неправильно.

Божья коровка ползла по раме, перебирая лапками. На сложенных крыльях — семь точек. Три слева, четыре справа. Букашка остановилась и принялась умываться, ловко перебирая жвалами. Оля залипла на ней взглядом, находя в наблюдении успокоение.

— А откуда ты приехала? — это Горка, звонкая и яркая, подёргала зазевавшуюся Олю за рукав ветровки.

Та вздрогнула и округлила глаза. Что она могла ответить? Память молчала, часы оттикали ещё одну минуту. Горка трактовала молчание по-своему, и игнорируя предостережительное шипение старших, ещё раз подёргала Олю.

— Ты всё-таки дух, да?

— Ёдгора! — громко осадила Двоиня, взмахнув в предостережение тряпкой в воздухе. Горка тут же спрятала лукавый взгляд в скатерть. А мать семейства обратилась к Оле.

— Не обращай внимания, она в фантазиях своих гуляет. Маленькая ещё, — но острый взгляд, пригвоздивший младшую дочь к месту, говорил о том, что слова матери ширма от действительности. Доляна снова подала свой тихий, но звучный голос.

— Не обращай внимания на всех нас.

Двоиня цыкнула теперь уже на вторую дочь, прищурив тёмно-каштановые глаза. Настроение этим утром скакало, как на карусели. Взлёт, падение, взлёт, тревожное ожидание и снова... Падение. Метафорическое, конечно.

— Прогуляй Олюшу, ей нужен воздух, — обратилась мать к Ёлке.

— Олюша

Снова. Закружилось, засверкали воспоминания в голове. Мягкие локоны, добрый взгляд, объятия и слёзы в уголках глаз.

— Я скучаю по тебе, — услышала Оля, но не из этого мира, а из другого.

— Возвращайся поскорее, мы с папой ждём. Береги себя.

Хижина то пропадала, то появлялась снова. Перед глазами всё кружилось, плясало с безумной скоростью.

Оля хватанула ртом воздуха. Взгляд из картины жёг, как пламя. Силился проделать дырку в том месте, где растеклось белое пятно утерянной памяти. Балаган из неясных чувств и эмоций восходящей силой давил на голову изнутри, грозясь разорвать её взрывом.

— Я подышать, — Оля подскочила со своего места. — Спасибо за завтрак! – успела крикнуть она, выбегая на порог.

Благо, следом за ней никто не погнался. Скрипнула, хлопнула входная дверь, и Оля, не удержавшись на ногах, стекла прямо на ступени. Дрожащие пальцы откинули обложку планера, отогнули несколько листов в поисках чистого. Лайнер зашуршал по плотной бумаге.

Большие светлые глаза, сдобные руки, рот мягкой пухлой волной под чуть длинным носом. Лица сестёр мазками, как грибы вокруг грибницы. Искажённое отражение в самоваре — лицо девушки, исполосованное испугом.

Всё парит, кружится, будто только что прозвучали страшные вести. Но вестей не было. Только строгое лицо в очках смотрело на всю эту картину, выглядывая из деревянной рамы. Безмолвный наблюдатель.

Лайнер оставил кляксу, Оля захлопнула блокнот и в унисон скрипнула входная дверь. Нервы, напряжённые до предела, отпустили тяготу, когда рядом плюхнулась Ёлка.

— Как голова? Прошла? — спросила она, глядя не на Олю, а вдаль, за забор, за горячий воздух, за зелень, дальше неба и солнца, дальше всего этого посёлка.

— Мне надо уйти! Я хочу обратно на трассу, там уже и автомобили ходят, — Оля решила, что дольше здесь не задержится, слишком странное всё было, слишком пугающее. Даже ясный день не развеивал гнетущей атмосферы, которую нагоняла деревня.

— Нельзя, — жёстко ответила Ёлка. — Останься ещё немного.

— Почему? — ответы требовались прямо здесь и сейчас, иначе, ей-богу, Оля слетит с катушек.

— Ты уже попалась, поэтому раньше времени нельзя, — стояла на своём Ёлка. — Ни на поле, ни к трассе. Слушай меня, эй! — она потрясла её за плечи и заставила посмотреть себе в лицо. — Не спи, Оля! — янтарный взгляд остановился ровно напротив.

Остро укололи сузившиеся зрачки. Оля вдруг подумала, что эти глаза напоминают ей кошку. Только перед ней был человек. Настороженный и почти раздражённый. Но глаза... Эти глаза. И снова воспоминания, что утекают, не ухватишь за хвост, не остановишь, не задержишь, не рассмотреть ничего за клубящимся в голове туманом забвения.

— Олюша..., — с трудом прошептала она, рот высох от нервного напряжения.

Ёлка настороженно глядела на неё, как бы пытаясь безмолвно сообщить о чём-то, но не решалась.

— Откуда она знает? Откуда знаю я?

— Секретик, — выдавила улыбку Ёлка, а потом приблизилась и зашептала в лицо, опаляя кофейным дыханием. Пальцы её она стиснула в своей руке почти до боли. — Тебе нельзя уходить сейчас.

— Почему?

— Потом расскажу, — уклончиво ответила Ёлка.

Олю уже неслабо раздражал тот факт, что она не получает ответов на самые простые вопросы. Убеждённость в том, что она попала в какую-то странную секту, усилилось в разы. На плечи накатила дрожь от жгучего чувства ожидания чего-то очень плохого, что надвигалось на неё, подобно туче.

Дверь скрипнула, и в щель выглянула Горка. Ёлка шикнула на неё, махнула рукой. Та спряталась. Шторки на окне разомкнулись — Доляна смотрела темно и тяжко, а Олю не покидало чувство, что все здесь за ней пристально присматривают.

Она передёрнула плечами, солнце жарило в самую макушку, огненно-белым пятном стоя в зените. Глазам было слишком ярко, а над губой образовались маленькие капли пота.

Как в осеннюю пору может быть жаркий день после холодной ночи, оставалось загадкой. Но оставить ветровку у Ёлки дома она не осмелилась, вдруг придётся срочно бежать — тогда стоит иметь всё при себе. Заметив эти метания, Ёлка одобрительно хмыкнула.

— И то дело, всё своё носи с собой, — протянула она руку, помогая подняться. — Пойдём, тут близко.

— Куда? — на Олю снова напало сонное оцепенение, разум не мог справиться с борьбой.

Слишком много всего навалилось. Она просто шла, куда её вели. Действовала на автомате, и Ёлку это, кажется, полностью устраивало.

— К деду по имени Иго, он тебе понравится, он у нас самый умный, — сказала она, настойчиво таща Олю за собой.

Дорога, полная пыльного, оранжевого песка, хрустела под ногами. Травинки сохли, опускали под тяжестью зноя свои кончики. Оля также опустила голову, подавленная всем происходящим и необычайно знойным полуденным пеклом.

Бараки, поставленные лицом друг к другу, по два этажа на каждом и окна, смотрящие словно друг другу в глаза, светились стариной потрёпанных крыш, которые даже солнечный свет не был способен сделать хоть сколько-то приветливыми. Они смотрели издалека, не приглашая к себе, но и не отвергая, если решишь приблизиться.