Катя Леншмидт – Странные дела в Кроличье-Норево (страница 4)

Трубка молчала. Тиканье и треск действовали на нервы. Взгляд старухи из-за окна чувствовался правым плечом, отчего по коже бегали зябкие цыпки. Шелест бумаги, стук клавиш и гудение чего-то большого, мощного, не давало сосредоточиться.

— Поможете? — спросила Оля, не дождавшись ответа. Возможно, приняли за сумасшедшую, порхнула в голову шальная мысль.

— Вы через поле пришли? — холодный тон вопроса заставил поёжиться.

— Да, — ответила она. — Звоню из дома офицеров.

— Ясно, — тихий вздох по ту сторону, громкий щелчок. — Поищем. Ждите, — и звонок сорвался.

Оля вжимала трубку в щёку, надеясь, что оператор вернётся, но ничего не происходило. Она оторопело положила на рычаг и снова прижала к уху — полная тишина. Попробовала покрутить барабан, но тот словно приклеен был.

Оля нахмурилась, вздохнула и вернула трубку на место. Легче от этого звонка не стало, вопросы так и громоздились в голове невнятной кучей, полностью затмевая попытки вспомнить хоть что-то о собственной жизни. В висках набатом гудел пульс.

В полной растерянности Оля вышла на улицу. После гробовой сырости дома офицеров снаружи дышалось легче.

— Сказали, поищут... Ничего не понимаю, — с запинкой обратилась Оля к старушке, что ожидала её у входа. Та покивала головой.

— Поищуть, поищуть, раз сказали, будь сделато, — беззубый рот шамкал, коверкая произношение.

— А как они мне перезвонят?

— Услышишь, внуцка, услышишь, — сказала ей Баба Макошь. — Работа у них такая, шо не забалушь.

Оля почесала за ухом, осматривая окрестности. Дорога, пара домов напротив и небольшой парк, который и парком то не назовёшь. Так, лужайка. Всё здесь было каким-то неправильным, будто сконструированным пятилетним ребёнком, который впервые дорвался до деталек лего и теперь расставляет фигурки как душе вздумается.

Её занимала одна мысль: почему тот факт, что она пришла через поле казался так важен? Баба Макошь удивилась, в справочной тоже уточнили. Это было, мягко говоря, необычно Вдруг за спиной чиркнула трель велосипедного звонка.

Диньг-диньг-диньг. Нетерпеливый перелив и шелест шин. Оля резко развернулась. Прямо к ним на полном ходу неслась девушка, отрывисто давя пятками на педали старенького «стелса».

— Утречка! — звонко крикнула она, заходя в резкий разворот и останавливаясь.

Пыль вздыбилась до самых её голых коленок. Выше — широкие джинсовые шорты, покрывающие длиннющие ноги до середины бедра, ярко-жёлтая аляпистая футболка, светлого каштана волосы, затянутые на макушке в конский хвост.

Девушка остановилась и переводила взгляд с Бабы Макошь на Олю и обратно. В глазах её гонялись неуловимые искорки, которые могли значить что угодно. Тёмные, огнистого цвета. Наконец, она хмыкнула и ступила прямо к Оле, протягивая руку.

— Ёлка, — представилась она с нескрываемым апломбом. — А ты дух что ли?

— Я.., — Оля снова растерялась. — Я — Оля, — просто ответила она, неловко пожимая руку новой знакомой.

— Чужачка она, из-за поля, — проворчала Баба Макошь, глядя на Ёлку из-под тёмной тучи бровей.

— А! Класс, — Ёлка растянула на лице длинную лучезарную улыбку, красная полоска загара на носу и щеках стала уже. — Я прослежу, — решительно заявила она.

— Ишь как разбежалась, — проворчала Баба Макошь. — Куда потащушь? В свой домище? У них семеро по лавкам, все непутёвые, — предостерегла она уже Олю.

А та так и стояла, хлопая глазами. Ёлка подбодрила её лёгким тычком в плечо.

— Да не слушай ты её, она новеньких не жалует.

— Кому новенький, а кому бедовенький, — проворчала снова бабка.

Морщинистое лицо её посерело, стало жёстким, заломы собрались у век и на лбу, а потом вдруг расправились.

— Иди с ней, — махнула она рукой и отвернулась, возвращаясь к своей работе прямо с того места, где стояла. Влево, вправо. Шуу, шууу. Снова замаячил по воздуху веник.

— Постойте! А справочная? Долго мне ждать? — крикнула Оля старушке вдогонку, но та даже головы не повернула. Ёлка схватила её за локоть и легонько потянула на себя.

— Не мельтеши ты, — закатила на мгновение она янтарные глаза и снова улыбнулась. — Узнаешь про справочную, я те зуб отдам, если не так, — она ткнула пальцем в верхний резец. — У нас тут связь налажена, — подмигнула она.

Оля чувствовала слишком разбитой, чтобы противостоять чужому напору. Ей всё казалось, что она спит, а происходящее — странное видение, и осталось лишь ущипнуть себя, осознать нереальность, и она окажется... Где-то там, где будет помнить. Ёлка нетерпеливо цыкнула.

— Эээ, да ты ж не спала совсем, да? Расскажешь, как тебя сюда занесло? — защебетала она, попутно утягивая её за собой в глубину посёлка. — Сейчас до меня дойдём, маман тебе кофе сделает, у нас как раз завтрак. Блины! — радостно воскликнула Ёлка, чуть ли не пританцовывая на месте.

Она подскакивала то на левой, то на правой ноге, и продолжала щебетать, тормошить Олю, осыпать её вопросами. Оля отвечала односложно и заторможено, смирившись с тем, что попала в какое-то логово сектантов, и с большой вероятностью, скоро ей случится кирдык.

Пришла беда — открывай ворота, подумалось ей, когда они приблизились к старенькому, но аккуратному дому, широкому и низкому, с зелёной крышей, с резной входной дверью и занавесочками на окнах. Такому же нелепому, как всё это странное и таинственное Кроличье-Норево.

Глава, в которой Олю настигают первые воспоминания.

— Как ты нашла нас, душенька?

Семья Ёлки привечала Олю добродушно, не в пример Бабе Макошь, которая явно выказывала настороженность по отношению к пришелице. Здесь же её словно ждали. Лишний набор сервиза материализовался на столе, стоило переступить порог уютной столовой.

— Я на огни пришла, — ответила Оля.

Её пригласили к завтраку, но вновь был задан вопрос, не дух ли она, не заблудшая ли. Что тоже было в крайней степени удивительно, и не меньше удивления выказали домочадцы Ёлки, когда Оля кратко поведала историю о том, как оказалась в Кроличье-Норево.

— Мы любим уединение, — прокомментировала мать семейства Двоиня Перверзовна, натирая чистый бок самовара мягкой тряпочкой.

Олино отражение золотилось, вытягивалось и искажалось. Уставшее лицо её переливалось оранжевым металлом. Стол покрывала белая скатерть с резными краями, а на ней — самовар с кипятком, кофейник, да блюдо с печеньем.

За столом вся семья — четыре сестры от младшей к старшей. Все разные, но неуловимо схожие. Повадками, лицами, тайной, кроющейся за быстрыми переглядываниями.

Мать семейства шустрила, как веретено вокруг стола, обхаживая гостью. Руки её белые и немного сдобные, примечали каждую мелочь: тут подлить кипятка, там подтолкнуть блюдце с печеньем; лёгким, как дуновение ветра движением, смахнуть пылинку, прогнать надоедливую мошку.

Кофе подействовал благотворно, и Оля даже начала улыбаться, присматриваясь к Ёлке. Та бросала на неё особенно долгие взгляды, под янтарём которых пряталось больше, чем можно было прочитать по губам. Хотелось расспросить милое семейство, поделиться бедой, но Оле было как-то неловко, поэтому она держала переживания в себе, стараясь не выдать лишнего.

— А почему название такое странное? — с интересом спросила она, глядя, как Горка, девочка лет восьми, играется с деревянным коником, выгуливая его по столу.

Двоиня отвлеклась от суеты и схватилась за локти, поднимая взгляд к картинам, накрепко прикипевшим к стенам хатки.

— Точно никто не знает, но говорят, что рождение села восходит ко временам до крещения Руси. Мол водились тут кролеводы и нореведы, да так и пошло с тех пор, — ответила она, слегка растягивая слова.

— Кролеводы? Нореведы? — почти рассмеялась Оля. — Чем же они занимались?

Если с первыми можно было выдвинуть хоть какое-то предположение, то вторые казались случайной шуткой. Какие такие нореведы, даже звучит нелепо.

— Кролеводы за кролями носились, — вступила другая сестра, Ваня, средняя после Ёлки и старшая перед Горкой.

Кроткая, но строгая. Оля поняла это то ли по выверенным движениям, которыми она узелок за узелком накидывала петли на вязание, даже не глядя. То ли по взгляду, которым она пригвоздила Горку, когда та в очередной раз потянулась за печеньем. Этот слегка липучий взгляд подействовал лучше слов. Говорила она коротко и со знанием, поэтому Оля к ней прислушалась.

— Нореведы ведали норами, в которых кроли эти в прятки играли, — Ваня отложила вязанье. Оля крепко призадумалась.

— Никогда о такой профессии не слышала, — озадаченно призналась она.

— Работа везде работа, — пожала плечами Двоиня.

— Только в нави, матушка, — подала слабый голос старшая сестра и тут же опустила лицо.

Голос этот прошелестел падучей листвой, но в молчании грянул громом. Взгляды приковали её к месту, забивая в дальний угол стола. Глаза её потухли поздним кленовым листом, что падает в ноябре с дерева после ночных заморозков.

— Не перечь, Доляна, — строго указала мать после недолгого, но напряжённого молчания. — Ты только путаешь нашу гостью.

— И пугаешь, ууу, — смешливо отозвалась Горка. Коник цокнул по столу, завалившись на бок.

Густое молчание повисло в воздухе. Образа пялились бледными дисками лиц со стен. Оля только сейчас ощутила это явственно, будто неживые наблюдатели следили за ней, препарировали мечущийся разум.

Тяжёлое лицо в очках, мужское, угловатое — не образок, но картина, видимо, отца семейства, подумала она, решив когда-нибудь после зарисовать. Очень уж понравился ей этот учёный взгляд. Мужчина смотрел на неё из рамы, висящей в углу столовой.