Катя Енотаева – Кошачье ремесло (страница 3)

На вкус корм оказался абсолютно пресным.

Робин запихнул в себя то, что осталось в одной из мисок, давясь и кашляя. Ко второй миске уже не пошëл. Пожалел себя.

Начало темнеть. Робин огляделся и наткнулся взглядом на окно подвала. Может быть, там тепло? Быстрее, пока не передумал, Робин сунул голову в подвал, протиснувшись между прутьями плохо прокрашенной решëтки.

В подвале его встретила темнота и запах сырости. В темноте сидели кошки. Их маленькие силуэты выглядели чуть чернее остального подвала, а глаза мерцали зелëным светом.

– Привет, – неуверенно сказал Робин. Кошки промолчали.

Он нашëл себе место в углу, равноудалëнно от всех обитателей подвала, и лëг, подвернув под себя лапы. Как странно; он помнил себя человеком, но кошачье тело будто само подсказывало, как правильно двигаться. Хвост обернулся вокруг лап, и кончик Робин подобрал под себя.

В подвале было не тепло, как он надеялся, а промозгло и сыро. Но зато он был спрятан от чужих взглядов… Кроме кошачьих, а к кошкам Робин относился хорошо, особенно теперь.

***

В этот раз ему приснилась наполненная студентами аудитория. У доски стоял сухонький мужичок и что-то рассказывал, подкрепляя слова схемой, но его никто не слушал – молодëжь вертелась и хихикала. Робин опустил взгляд на парту: в его тетрадке вместо конспектов были написаны какие-то стихи.

А весна пришла, никого не спросив

Не предупредив

Не сдав показаний

Счётчиков

Приведя прилив

Затопив квартиры до самой крайней

Когда утром мы встали –

Весна, весна

Это птицы кричат за окном влюблённо

Знаешь

Будто бы даже твои глаза

Стали теплей, и в зрачок бездонный

Льётся галактики нежный свет

Это весна его льёт

Ты знаешь

Я до тебя столько снежных лет

Тёмных

Холодных

Не сосчитаешь

Я до весны – через эту ночь

Холод и синь

Свист метели жуткий

Но весна пришла, предложив помочь

И взяла меня, точно воду, в руки

И ты не смотри, что я жмусь к огню

Знаешь, это особый, телесный голод

Голод до весны

Я уже горю

Но мне лучше так, чем зима и холод

Я – вода

Ты – весна

Пусть цветёт сирень

Пусть бегут ручьи и сияет солнце

Я с тобой разделю каждый новый день

Что ещё нам, весна моя, остаётся?

Вроде бы неплохо… Кто это придумал?

Даже во сне он почувствовал тычок в бок. Сидевший рядом парень еле заметно кивнул в сторону доски; Робин повернулся к ней и тут же встал – так сурово смотрел на него преподаватель.

– Ну? – спросил он, заложив руки за спину. – Кто это был?

– Я, – ответил Робин раньше, чем подумал, – скостите за чистосердечное?

В аудитории раздались робкие смешки, быстро сошедшие на нет. Преподаватель поджал губы – кажется, он ответ не оценил.

– Я спрашиваю не о вас, а о…

– Р-руанской четвëрке, – прошептал сидевший рядом парень.

– О Руанской четвëрке, – поспешно повторил за ним Робин. – Да. Конечно. Конституцию писали Гомель, Ле Ропет, Сазар… И ещë… Эээ…

– Антонио…

– Антонио Пруст.

– В каком году? – спросил вредный преподаватель.

– Что в каком? – немного раздражëнно сказал Робин. – Написание или принятие? Потому что писали еë с 1783, а приняли только в 1801.

– Сколько было редакций?

– Четыре.

– В какой исключили монархию?

– Ни в какой, – немного удивлëнно ответил Робин. – Еë отменили в 1895 году, третьей поправкой.

Преподаватель сверлил его мрачным взглядом. Перевëл его на соседа и обратно на Робина. Наконец недовольно сказал:

– Хорошо, садитесь. Больше не отвлекайтесь.

Разумеется, Робин перестал думать о предмете, едва опустившись на стул.

– Спасибо, – прошептал он соседу.

– П-пожалуйста, – широко улыбнулся тот. – О чём задумался? Н-ночная репетиция?