Катрин Нестро – Странник шелковой души (страница 7)
Я не чувствую страха – фляга всё ещё работает. Но внутри гложет пустота.
– Кто ты? – спрашиваю я.
– Тот, кто потерял душу – чтобы проводить других.
– Почему ты помогаешь мне?
Он поворачивает голову.
– Потому что ты – носитель.
– Ты знал?
– Я чувствовал. С самого начала. Шёлковая душа пахнет не телом, а смыслом. Она зовёт.
Молчание. Пламя трещит.
– В Крае Бессонных, – продолжает он, – нет снов. Но иногда… кое-кто слышит голос. Ты его услышишь. Вопрос в том – готов ли ты понять, что он скажет.
Он замолкает.
Я смотрю на небо.
Звёзды кажутся ближе.
Здесь всё иное. Настоящее. Опасное. Без масок.
«Я иду туда, где не скрыться. Где душа не тайна, а свет. Или пепел.»
Уже скоро, возможно, впервые я встречусь с самим собой.
Мне показалось я увидел огни вдалеке – тонкие, как свечи на грани затухания и очертания высоких башен, будто затертых в песке.
– Это Линиум? – спросил я, затаив дыхание.
– Нет, – сухо ответил проводник.
– Тогда что это за город?
– Это ловушка пустыни. Это фрагмент чей-то памяти. Проекция. Пески увидели это однажды и теперь носят в себе. Все, что пережила пустыня за тысячи лет, всплывает обломками в ее зыбкой памяти то тут, то там. Некоторые принимают это за реальность. Теряются в миражах. Теряются навсегда.
Я смотрел на город – призрак. Башни дрожали, будто выдохнутые дымом. Глаза обманутые. Но сердце почему-то верило.
– А пустыня показывала реку, что была здесь когда-то? Ты видел ее? Поэтому ты знаешь про нее?
Он замолчал. Долго. Так долго, что я подумал, что он не ответит.
Но затем, не поворачиваясь ко мне, он произнес:
– Я знал реку еще до того, как ее поглотили пески.
Я напрягся.
– А что случилось? Почему она исчезла?
– Река не была из воды. Она текла из боли. Из любви. Из воспоминаний. Она была Тканью. Не тканью, как ты думаешь – шелковой, мягкой. Нет. Тканью мира. Связью между тем кем, ты был и тем, кем становишься.
Когда-то души были живыми. Люди приходили к реке и входили в нее не ногами, а сердцем. Они оставляли ей свои чувства, все что было тяжело нести. Река принимала, не судила. И возвращала обратно то, что человек забывал в себе: покой, истину, чистоту…
Он остановился. Его силуэт застыл на фоне луны. Я чувствовал, как внутри меня нарастает трепет.
– Но… все изменилось. Люди перестали приходить к реке. Перестали отдавать ей настоящие чувства. И река… пересохла. Не сразу. Сначала потускнела, потом стала мутной, потом затихла. А затем и совсем ушла. Как уходит тот, кто больше не нужен.
– Но у любой реки есть исток, – прошептал я.
– Да. Но источник этой – был в людях.
Я замер.
– Ты хочешь сказать…
– Пока были живы души, текла река. Когда их не стало – она исчезла.
– Навсегда?
Проводник медленно повернулся. Свет за его стеклянной маской потухал, как звезда на излете.
– Река не исчезла совсем. Она спряталась.
– Где?
– В том, кто еще способен чувствовать. Она прячется, ждет. Иногда… зовет.
Он отвернулся. Его плащ шевелился, как дыхание пустыни.
Я залез на высокий бархан и стал наблюдать за «сказками» пустыни. Ветер сыпал песок мне в лицо, но я смотрел на миражи и пытался услышать.
Что, если река помнит меня?
Что, если где-то в песках, под слоями забвения и лжи, она по-прежнему течет?
И тогда я услышал тонкую мелодию – еле уловимую, словно она сама боялась быть замеченной. Я вздрогнул: это была она! Та самая мелодия, что когда-то разбудила во мне чувства.
Воспоминания пронеслись сквозь меня словно ураган: окно, занавеска, мелодия, улица. Первый страх, первые слёзы, непонимание. А затем – решимость. Я вспомнил, как пошёл за ответами в башню, и как впервые осознал, что я – другой.
Глава 6.
Я стоял среди сотни таких же, как и я. Десятилетки.
Мы молча ждали своей очереди – в величественном зале, где стены словно дышали тканью. Колонны, изгибающиеся как живые, были похожи на скрученные нити – тугие, переплетенные, как будто кто-то ткал пространство само по себе. Наверху эти нити сплетались в нечто, напоминающее ветви дерева, формируя тяжелый свод, сквозь который просачивался слабый свет. Он падал на пол, покрытый множеством тонких корней – будто каждая из наших эмоций могла пустить росток.
Зал был погружен в полумрак. Ни одного яркого луча, ни одного отражения. Только сумрак, в котором чувства ощущались острее.
Наверное, именно этого добивались Ткачи – чтобы страх был чище, неразбавленным. Чтобы сканировать, вычленять, подавлять.
Посреди зала возвышалась Кабина Перешивки. Она напоминала кокон. Полупрозрачный, с тонкими нитями, спускающимися из купола. Они обвивали его, как лианы, как сосуды. Каждый раз, когда дверь кабины открывалась, она издавала глухой стон – будто сама страдала от происходящего внутри.
Что было внутри, я не знал. Но чувствовал нутром: туда заходят одними, а выходят другими.
Мы стояли молча.
Дети вокруг меня не дышали. Некоторые – уже не чувствовали. Но я всё ещё чувствовал. Мои ладони вспотели, сердце колотилось. И в этот момент корни у моих ног шевельнулись. Они расползались, как щупальца, и впивались в пол. Один из мальчиков рядом замер – корни уже оплели его лодыжки. Он попытался пошевелиться – и не смог. Его глаза широко раскрылись от ужаса.
Вот этого и ждали. Корни впитали его страх – и засветились изнутри, словно напитались чистым чувством.
Стражники с чёрными капюшонами молча подошли и унесли его.
Я понимал, что моё тело тоже выдаёт меня. Корни тянулись ко мне, словно чуют: во мне есть что-то не поддающееся перешивке.
В этот момент распахнулись массивные створки в задней части зала.
Вошли Ткачи.
Пять фигур – в длинных мантиях. Четыре – в чёрных, одна – в белой, с тяжёлым шлейфом, за которым тянулось нечто, похожее на шёлковую паутину.
На груди главного Ткача была прикреплена серебряная брошь – эмблема системы: круг, разделённый нитями. Он нёс Книгу Перешивок, толстый том с металлическими углами.