Катрин Малниш – Кровь Славичей: Голоса утихнут с наказанием (страница 3)

Раскидистой походкой, не спеша, Муромцев подошёл, убирая выбившуюся прядь Василисы за ухо, пока та не отводила от него взгляд.

– Вы… Вы не шутите, папенька?

– Какие же тут шутки? Слышала же утром: в Петрограде девушка утопилась. Казалось бы, дело обычное. Ан нет: дочурка – то, как ты у меня, чиновничья, надобно ехать разбираться. А мне, тут и без этого хватает дел, – он кивнул на окно.

Василиса мельком взглянула на улицу сквозь чистые стекла стрельчатого окна и увидела, как за крышами домов появился тонкий столб с колесом, на коем повесили несколько пар новых сапожек. Вдали заиграла приглушенная музыка, запели девушки, а также завизжали дети, поддерживающие тех, кто полез за сапожками для своих дам.

– Я растил тебя, как будущего боевого мага на страже его величества, Петра Алексеевича, – заметил Муромцев, гладя дочь по щеке. – Но не думал, что ты так быстро вырастешь, Вася… не верил… не ждал…

– Папенька, вы что?

– Да, посылаю тебя в Петроград от своего имени. – строго сказал отец, – Да только попомни: где кончается отчий дом – начинается жизнь. Она

тяжелая, опасная и полная подлецов, но в то же время интересная, яркая и самая то, что нужно тебе.

– Неужели вы отпускаете меня? Папенька! А вы?

– А мне порядок надобно наводить после тебя.

Он глубоко вдохнул, после чего продолжил:

– Говорить будешь от моего имени. Нечего тебе тут прозябать. Вон, вред один только! – пахнул он рукой в сторону площади. – Только вышла за порог, а уже успела и гонцов мне распугать, и с Кощеевыми связаться.

– Благодарю вас, – Василиса опустилась вновь на колено и, припав губами к перстню на правой руке Ильи Станиславовича, приложилась к тыльной стороне ладони отца лбом. – Вы будете мной гордиться.

– Не сомневаюсь, – Муромцев поднял дочь за локоть с колена и, поцеловав в лоб, благословил на дорогу. – Да сберегут тебя Боги, ибо путь тебе предстоит тяжелый. Город северный, метели так покрепче наших, а люди – покруче наших разбойников. Держи ухо востро.

Василиса лишь кивнула, свернув письмо четыре раза. После чего, получив от отца несколько купюр в дорогу, мешочек с золотыми и серебряными монетами, отправилась в свою опочивальню. И там, не раскрыв ни своей радости няням, ни посвятив их в курс дела, лишь громко крикнула служанкам:

– Собирайте сундуки! Еду в Петроград!

Глава 2

Коридоры Канцелярии

Вопреки ожиданиям Василисы, что ей придется гнать своего жеребца до самого Петрограда и изредка останавливаться в придорожных трактирах, губернатор распорядился отдать дочери для путешествия одну из своих карет.

Выточенная из дуба, покрытая киноварью и отполированная лаком до блеска, любимица губернатора стояла во дворе, запряженная двойкой вороных. На сбруях сверкали в свете утреннего солнца позолоченные гербы двуглавого орла, а на спину, обоим коням водрузили красные теплые попоны. Крепостные мужики быстро сложили единственный сундук с вещами, которые, Василисе собрали няньки и служанки, после чего она, уже собираясь вскочить на ступеньку, чтобы прыгнуть внутрь кареты, оглянулась.

Отец стоял на крыльце, скрестив руки на груди и смотрел со строгостью на дочь. Хоть он и сам в свое время пристроил Василису в Академию при московском полку, дабы, она обучилась всем приемам боя и отточила свои навыки магии, все – таки ему было непривычно видеть её в синем мундире, с погонами лейтенанта, а также, этими желтыми эполетами с вышивкой в форме золотого орла.

– Папенька?

– Узнаю, что шляешься по кабакам – сто плетей всыплю тут, – пригрозил губернатор, дабы, не пустить слезу, застывшую у него на ресницах.

– Да что вы, папенька, – смутилась Василиса, невольно положив руку на свой меч.

Это был давешний подарок отца, когда она, отчасти с его протекцией, но в основном, по своим навыкам сумела набрать баллы и вступить в ряды солдат. Хоть девушки из знатных семейств нередко шли на военную службу, единицы доживали или добирались до конца обучения: одни гибли на практике, вторые решались уйти добровольно – и тут уж, кого куда повела лихая, – а некоторые и вовсе: соблазняли высших солдат, или уже бывалых вояк, чтобы поскорее выйти замуж, да позабыть обо всех трудностях.

Василисе также пророчили подобные пути. И Муромцев не раз интересовался у дочери, когда та прибывала из Москвы в Купель на каникулы или праздники, не присмотрела ли девица себе какого знатного купчика, иль же доброго солдата. Василиса помнила, как смеялась отцу в лицо. Но за этой улыбкой она прятала не желание отыграться за шутки губернатора, а как раз наоборот – скрыть свое истинное лицо.

Три шрама, оставленные курсантом со старшего курса, были хорошим напоминанием Василисе о безопасности, а также, о том, что всегда необходимо держать язык за зубами, когда это касается ее лично. Свое она отстояла тогда, но только цена оказалась настолько высока, что Муромцеву пришлось давать большие деньги, чтобы Василису не забрали в крепость и не довели до суда. Выиграла же на дуэли она не у кого – нибудь, а у самого сына командира московской части. Ну и параллельно оставила ему на всю жизнь память о себе в виде шрама на половину лица…

– В путь! – крикнул Муромцев, сойдя с лестницы и закрыв за дочерью дверь кареты.

Василиса упала на сиденье, когда жеребцы тронулись – и вытащили карету на оживленную улицу Купели. Дом губернатора стоял на отшибе, отделяясь своим белокаменным строением над всем городом, как дворец короля над трущобами рабов, однако, в то же время, позади особняка Муромцевых покоился непроходимый лес, дорогу через который знали немногие из самой семьи и самые приближенные к самому Илье Станиславовичу. Центральная же улица была посыпана лучшей галькой и чистейшим песком, и сколько бы дождей ни шло, княжна Муромцева могла очистить любую материю от грязи. Оттого её еще называли местной

«Матушкой», однако, самой княгине Анастасии Муромцевой сие не нравилось. А делала она это, лишь для собственного удобства. Василиса не раз видела, как матери не нравилась грязь после дождя, или весенняя слякоть Сибири, а потому, ей было проще все расчистить и прослыть местной матушкой, чем постоянно стирать свои платья с роскошными меховыми накидками в пол.

Выглянув в окошко на самом выезде, когда конюх выдавал страже необходимые бумаги, чисто для формальности, Василиса вытащила из внутреннего кармана камзола несколько запечатанных отцом писем к неким Троекуровым, Шестяковым и Стрелецкому. Странно, но все они были скреплены печатью черного цвета, что выражало «особую секретность», в отличие от рекомендаций, которые Муромцев написал дочери для почти десятерых полковых командиров Петрограда, а также, для того самого Троекурова. Василиса убрала письма с секретом, после чего, ещё раз проверила свои рекомендации, свернула их в трубочку и скрепила лентой. Завершив с посланиями, стянула с головы треуголку, положив рядом с собой, распустила затянутую ленту в волосах сзади, распуская стянутые служанками для долгой дороги в пучок волосы.

Карета подпрыгивала на дорожных кочках и ухабах, за окном мелькали то густые леса, то бескрайние поля, то редкие лесные пейзажи с озерами в центре. В городах конюх почти не останавливался, а делал

передышку лошадям лишь тогда, когда видел у них белый пот на крупах. Да и Василиса была не против время от времени выйти на свежий воздух, дабы проветриться.

Выехав за пределы Сибири, оказавшись уже вблизи Москвы, Василиса сразу почувствовала суматоху. На каждом полустанке, где брали продовольствие и кормили лошадей, Василиса замечала все больше и больше народу, как только кончились горы, и леса, а начались относительные равнины, крутые серпантины, и относительное тепло, которое, в сентябре еще было доступно жителям центрального округа страны.

Василисе даже стало жарко, отчего, пришлось скинуть теплый кафтан и положить его в карете вместе с треуголкой, оставшись в одном синем камзоле, черных брюках и высоких сапожках, которые доходили ей чуть ли не до колен. Но даже это Василиса не считала минусом: такая обувь позволяла ей в Сибири и в снегу не утонуть, и осенью защититься от попадания воды в обувь. Плюсом ко всему было нежелание, и нелюбовь девушки сушить белоснежные чулки, которые, теперь были обязаны носить все солдаты по уставу.

– И снова, мы с вами встретились…

Василиса чуть не подпрыгнула на месте, когда услышала знакомый голос прямо за спиной. Обернувшись, положив руку на оружие, она столкнулась с тем самым незнакомцем, который навёл шороху в Купели. Только теперь он был одет куда более сдержанно и спокойнее, под стать столице: в кафтан изумрудного цвета, белую рубаху – апаш с волнистым воротником и брошью на нём, в центре коей поблёскивал на солнце тёмный камень, переливами создавая иллюзию, мол, в нём заплетаются клубы дыма. Спускаясь ниже, в глаза бросались строгие приталенные брюки, какие шили лишь где – то на Западе, только по индивидуальному заказу.

Неужто Кощеевы настолько обогатились, что могли себе позволить заграничные платья?

Но добила Василису долгополая черная шляпа, которая, была совсем не под стать такому воину, как Константин Кощеев. Во всем гражданском он был больше похож на какого – то заграничного посла, а не на княжеского сына одного из могущественных захватчиков Сибири.