Катрин Малниш – Доктор Ланской: Тайна кондитерской фабрики Елисеевых (1 часть) (страница 6)

– Неси мыло, спирт и бинты. Тут работы часа на три.

– Температуры нет?

Лидия сама приложила руку ко лбу Миши, но ничего не почувствовала. Кожа малыша была сухой как пергамент, но стандартной температуры. И Лидия не могла не указать на сие Ланскому, но Феликс, наскоро осмотрев лицо ребенка и его слизистые, сам прекрасно увидел последствия изнеможения.

– Закажи обед. И побольше жидкости. А лучше – передай на кухню, чтобы откупорили запасы – и сварили компоты.

– Поняла. Справитесь?

– Конечно.

Час потребовался Феликсу, чтобы, засучив рукава и стянув резинкой волосы сзади в хвост, отмыть спину Михаила, увидеть полностью всю картину случившегося, после чего закутать мальчика в свой теплый махровый черный халат и вынести в комнату.

Усадив Мишу около камина в кресле и завернув его на всякий случай в еще один плед, Ланской подготовил бинты и растворы, чтобы помочь, но вдруг услышал от ребенка:

– Зачем вы помогаете?..

– В смысле «зачем»? – Феликс отжал первый компресс в растворе и приложил к ранам на руках Миши, – Разве ты не знаешь, что врачи должны помогать всем, кто в этом нуждается? Это наша святая обязанность. К тому же, да будет тебе известно, что…

– Дядя сказал, что меня ничего не спасет.

– Михаил, – тон Феликса оставался миролюбивым, но мальчик явно услышал сталь, которая так и рвалась из глотки. – Послушай, я помогаю тебе не потому, что хочу оправдаться перед твоим дядей. Я ему не должен. Я желаю лишь облегчить тебе страдания. Болит? Жжет?

– Чешется, – признался Миша, начав смотреть на огонь в камине.

– Это хорошо, – Феликс убрал компресс и, увидев результат, наскоро перебинтовал руки Миши. После чего, перенеся мальчика на диван, убрал с его спины халат. – Сейчас терпи. Будет жечь.

Феликс прижал к открытому горлышку новый компресс из марли и ваты, смочил спиртом ткань и, мысленно попросив у высших сил вытерпеть будущий ор ребенка, прижал марлю к спине.

В следующую секунду Феликса оглушил крик Миши настолько, что он отвернул голову и прикрыл левой рукой ухо, а Лидия, вошедшая в комнату, от неожиданности выронила хрустальный графин с водой и блюдце с вареньем, которое выпросила на кухне для Миши.

Она тут же подбежала к дивану, села рядом с мальчиком и, взяв его худую руку, попросила:

– Потерпи, родной, потерпи. Больно, да, но доктор поможет. И болеть никогда больше не будет…

– Это я поспорю, – прошипел Феликс, сменив компресс, – Миша, вдохни. Раз, два…

– А – а – ай!

– Господин Феликс, даже не вздумайте глупить. Оно не стоит того.

– Не стоит?! Лида, да у него от спины одно название! Про задницу я в целом молчу. Как он на ней сидел я не представляю…

– Все, прекратите. Вот, – Лидия докапала успокоительное в рюмку и протянула ее Феликсу, – давайте, залпом.

Ланской не стал сопротивляться. Он молча взял рюмку, поднял в немом тосте и, опрокинув ее, закашлялся. Успокоительные капли в Троелунье делали на основе трав, поэтому жидкости горчили, а сглотнуть их было еще тем испытанием для изнеженного организма Ланского.

Лида тут же взяла его руку и стала считать пульс.

После часовой пытки Миши и обработки его ран, Феликс сидел в комнате Лидии возбужденный от гнева. Он проклинал через слово Шелохова и покинувшего этот мир до казни отца Михаила, а также собственную беспомощность.

Сколько бы он не хвалился и не сокрушался, но Лида была права: если он вызовет Шелохова на дуэль – для него самого можно будет подписывать смертный приговор. Что убьет он Александра выстрелом или рапирой, что просто покалечит, все одно – эшафот без разбирательств.

За окном уже накрапывал один из тех вечеров, когда за окном пахло озоном, вдалеке слышались раскаты грома, а за морем в серых тучах сверкали белые вспышки. На Столицу надвигалась гроза, отчего море с силой ударяло по прибрежным камням и укреплениям, неся в город обогащенный йодом воздух. Деревья шуршали своей пока еще густой листвой, из пекарен доносился запоздалый аромат оставшейся выпечки, а на улице слышались возгласы прохожих и крики барышень: то ли кто – то схватил за руку, то ли пищали от счастья.

И Феликс вновь был рад, что в такой вечер он делит тишину комнаты рядом с Лидией. Ильинская сидела рядом на стуле, опершись на мягкий подлокотник кресла и смотря на огонь в зеве камина.

Комната девушки была выполнена в спокойных персиковых тонах, на занавесках тихо колыхался полупрозрачный тюль, а на трельяже мирно отдыхали баночки с кремами и флакончики с духами. По всей комнате витал сладковатый аромат, чем – то напоминающий Феликсу запах сливового варенья, которое делали в замке Шефнеров каждую осень.

Сам же Ланской, смотря на колыхающийся огонь, жадно поглощающий брошенные ему дрова, невольно взял Лидию за руку и, глубоко дыша, старался успокоиться.

– Прекратите вести себя как мальчишка, – сказала строго Лидия. – Ваша репутация скоро очистится. Вы же не хотите запятнать ее из – за какой – то глупости.

– Боль ребенка – глупость? – удивился Феликс, посмотрев на Лидию.

– Нет, глупость – ваша эмоциональность.

– Лида…

– Не вы ли учили меня, что эмоции – это безапелляционный приговор с путевкой в ад?

– Тут другая ситуация, – Феликс закинул назад голову и посмотрел в потолок.

Ему вспомнилось резко его детство.

Отчасти счастливое и беззаботное, наполненное прогулками по небольшому пригороду Дельбурга, а также поездками на ярмарку с приемным отцом. Но одновременно с этим жуткое и мрачное: постоянные стоны и крики больных, за которых брался старый аптекарь, а также многочисленные операции в детстве заставили психику Феликса научиться абстрагироваться. Он не мог сопереживать. Его эмпатия зачахла там, где он впервые увидел разрез на теле живого человека.

Феликс поморщился, отвернул голову от Лидии и, отогнув воспоминания, спросил:

– Он спит?

– Думаю, что да. Он настрадался. До утра он вас не побеспокоит.

– Хорошо. Тогда…

Феликс не договорил, так как в дверь постучали. А ровно через секунду в узкую щель приоткрывшейся деревянной створки просунулась фигура Драгоновского. Парень был белее снега, его взгляд выражал тревогу и некую озабоченность, а рука сжимала черный конверт с печатью Короля.

– Господин Драгоновский? – Феликс встал и заслонил собой Лидию. – В чем дело?

– Это прошение, – сказал тихо Драгоновский, но его взгляд забегал по комнате, словно он был загнанной в ловушку мышью. – Прошение вас присоединиться к экспертизе на трех кондитерских фабриках в Троелунье.

– Опять отравились дети?! – изумился Феликс, взяв в руки прошение и быстро просмотрев пару строк. – Но почему? Мед же изъяли…

– Да. Несколько фабрик лишили лицензии. Но теперь… Дети членов Парламента отравились. Лежат в королевском госпитале под капельницами, – коротко рассказал Драгоновский, потерев двумя пальцами переносицу от усталости. – От меня требуют немедленной проверки всех предприятий. Даже королевского доктора подключили.

– Что ж, раз сам Король просит, – Феликс глубоко вздохнул, понимая, что отпираться нет смысла. – Лида, последишь за Мишей?

– Безусловно. Идите, – она сразу же поправила лацканы его жилета, – только, прошу вас, без глупостей.

– Обещаю, – коротко бросил Феликс, кивнув Лидии, как офицер гвардии. – Так что, господин Драгоновский, когда едем? И куда?

– Немедленно. В госпиталь святого Петрарка. Это здесь недалеко. Всех дворянских малышей туда свозят. Доктор Соколов и Цербех нас ждут.

– Цербех еще практикует?

– А что ему сделается? – несколько беззаботно отмахнулся Киприан. – Ваше спасение стало его козырем в рукаве на коллегиальном собрании. Лицензии его не лишили, но выговор он получил знатный.

– Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

– Еще больнее, когда твой полет оказывается иллюзией, – ухмыльнулся Киприан, кивнув Феликсу на дверь. – Пойдемте. Карета готова. Нас ждут. Спокойной ночи не обещаю, но интересное дело – гарантирую.

Феликс ничего не ответил. Молча вышел следом за Киприаном в темный коридор и тут же ощутив боль в животе. Мимолетный укол, который, однако, Феликс уже знал. Предупреждение.

Он остановился, прижав руку к животу, и Киприан, заметив это, тут же уточнил:

– Что с вами? Вам плохо?

– Нет, – помотал головой Феликс. – Просто… предчувствие.

– Смерть опять рядом с нами? – уточнил обеспокоенно Драгоновский.

– Похоже, что да.

– Тогда поторопимся, – Киприан взял свое пальто и треуголку с тростью. – Я не желаю получать выговор за вновь умерших не по моей милости.

– Кто желает…

Феликс также быстро оделся и, прихватив с собой кейс со всем необходимым, посмотрел на второй этаж. Около самой лестницы на него смотрела Лидия, но в ее взгляде не было и тени страха. Только немой укор и предупреждение.