Но Феликс, подняв голову и осмотревшись вокруг, с ужасом увидел не только Марину, стоявшую в углу холла, но и ту самую даму в черном платье и с затянутым вуалью лицом. То ли призрак, то ли некто, кто только скрывался под чернотой во имя сокрытия себя от правосудия, приблизился к чайному столику и, взяв одну из конфет, с силой раздавил своими тонкими женскими пальцами.
Вишневая начинка, словно кровь, потекла по обтягивающей руку перчатке, а из – под вуали раздался непонятный смешанный голос, словно два человека говорили одновременно низким и высоким тоном:
– Хочешь опробовать?..
– Нет… нет, уйди!..
Но призрачная фигура лишь расхохоталась и, выбросив конфету, сняла с пояса что – то наподобие пудреницы – и швырнула Феликсу под ноги.
Красные румяна раскрылись, вывалились порошком на бордовый ковер – и тут же растеклись, ударив Феликсу в нос запахом гнилой плоти и… ароматом духов?
– Феликс!,.
[1] Тут имеется в виду дозировка в мг
Глава 7
На сей раз Феликс даже не понял, в какой момент он провалился вновь в тот запретный мир, откуда назад было не так – то просто выбраться. Единственное, что он сам для себя заметил, так это легкое дыхание: больше его легкие не горели, а горло не сдавливало невидимыми тисками, как раньше. Скорее наоборот: он мог вдохнуть полной грудью, однако с облегчением пришла и другая беда.
Попытавшись встать с красного ковра гостиной дома Штильца, Феликс шикнул от боли, так как икры ног и предплечья заныли так, словно доктор всю ночь бегал и подтягивался на турнике.
Поэтому, хватаясь за диван и буквально подтягиваясь на руках, Феликс все – таки встал и, осмотревшись, увидел привычную ему комнату в приглушенных тонах закатного вечера. За окном все было в оранжево – желтых оттенках, в гостиной мирно тикали позолоченные часы на каминной полке, а их блики отражались на деревянных ставнях дверей, вырисовывая причудливые формы.
Впервые Феликс заметил стоявший в дальнем правом углу граммофон на тумбе, из медного рупора коего вырывалась тихая варшавская мелодия. Такие Феликс слышал в послевоенное время в пригороде Польши, пока путешествовал со старым графом Шефнером по всему миру и еще только ассистировал именитому хирургу.
Сделав пару шагов вперед, Феликс вдруг услышал задорный женский смех – и тут же обернулся, обнаружив сбегающую вниз по лестнице девушку в темно – коричневом платье, застегнутом под самым горлом, а также наброшенной на лицо черной вуалью, которую держала широкополая шляпка с белоснежными цветами на пояске.
А следом за ней со второго этажа показался… Владимир?
– Дара! – крикнул Штильц, на ходу сбрасывая строгий черный камзол и оставаясь в рубашке, жилете и брюках. Совсем по – домашнему.
Феликс невольно изогнул бровь, так как не совсем понял, в какой промежуток жизни Владимира его забросило, ибо внешность чиновника почти не поменялась, а вот обстановка дома разнилась с нынешней колоссально. Феликс четко помнил, что на каминной полке не стояло часов, а на окнах имелись портьеры. Да и диванов было два, а не один, как в этом воспоминании.
Решив не мешать, Феликс остановился около граммофона и стал наблюдать за картинкой.
И был вновь озадачен, когда Владимир, поймав девушку, поднял незнакомку на руки, закружив по гостиной и в итоге упав с ней на единственный кожаный диван.
– Вова! Не надо! – засмеялась задорно вновь незнакомка.
И в этот момент, всего на мгновение, ее вуаль взметнулась – и Феликс заметил на абсолютно белой коже страшный ожог, точно такой же, часть коего он уже успел рассмотреть из – под маски самого Владимира. Словно эта неизвестная, как и Штильц, несколько лет назад попали в пожар – и разделили свою участь напополам.
– Дара…
– Не надо, увидят… Вова…
– И что?
– У тебя жена…
И в этот момент Феликс невольно прокашлялся, опершись на подоконник. Владимир изменял супруге? Нет, Феликс не мог сказать, что увиденная в прошлом видении мать двух дочерей чиновника писаная красавица, но она точно могла бы встать в одну линию с самыми благородными и высокородными очаровательницами Столицы, чтобы потягаться в чистоте крови.
Феликс знал наизусть профили чистокровных дворян в Троелунье, так как неоднократно присутствовал на светских раутах и на балах, поэтому, спустя десять лет жизни среди дворян, научился отличать политические браки от союзов по любви, а также мог с легкостью вычислить ребенка истинной «голубой» крови.
У таких была своя красота. Она не вписывалась в общепринятые стандарты домов мод, а также не печаталась в газетах и журналах для ателье. Ее прятали до определенного часа и выводили в свет лишь по достижению четырнадцатилетнего возраста. Даже по Лидии доктор замечал: худая, почти бесформенная фигурка Ильинской привлекала его не меньше, чем предлагающие себя шальные дамы в кварталах удовольствий.
Только если там мужчину вели инстинкты, как считал Феликс, то к Лидии его притягивало каким – то дурным и необъяснимым магнитом. Это была похоть, которая граничила с дурнотой: вроде бы лицо Лидии с острыми чертами и слегка выпученными глазами должно было его отпугивать, ведь Ильинская и рядом не стояла с его Жизель, и все же… Феликс неоднократно одергивал себя, пытаясь понять, в чем же такая притягательность вечно серьезной и относительно озлобленной на всех Лидии.
В этот момент в его сторону прилетел жилет Владимира, и Феликс, уклонившись, отошел к другому окну. Как же неудачно, ведь теперь, из – за ракурса, он оказался с другой стороны и видел лишь довольное лицо Владимира, который, уложив девушку на диван и начав расстёгивать свою рубаху, смотрел на свою «жертву» с дьявольским прищуром.
«Почему мне вечно это нужно видеть?!» – взмолился Феликс, закатив глаза к потолку.
– Дара…
Владимир изящно, словно много раз репетировал эту ситуацию, опустился к девушке и, аккуратно, словно касаясь к зараженной чумой, прикоснулся двумя пальцами к плотной черной вуали. Незнакомка же, словно ощутив опасность в этом действии, схватила Владимира за запястье, тем самым остановив чиновника.
– Ты что? – искренне удивился Владимир, отпрянув от лица девушки.
– Не надо… ожог…
– Дара…
– Я не хочу, чтобы ты видел…
– Дара, боже, – Владимир вновь опустился к девушке и коснулся губами плеча, закованного в плотное платье. – Ты прекрасна даже с ним, – Владимир поднял руку незнакомки и, расстегнув манжету рукава, оголил для себя тонкую руку девушки, одарив кожу поцелуями. – Не смей ничего стесняться.
И в этот момент сам Владимир, легко расшнуровав ленту на затылке, сбросил белоснежную маску на пол.
И Феликс, только увидев ожог на лице чиновника, невольно вдохнул, оценив масштаб катастрофы. Эпидермис так и не смог восстановиться, вокруг глаза все было в рубцах – явно хирурги работали долго и не думали об эстетике, когда спасали глаз, – а от линии волос и до самого подбородка пролегала розовая полоска с рядами темных точек – след от не так давно снятого шва.
При этом Феликса порадовало, что голубой глаз Владимира выглядел относительно здоровым и двигался в глазнице как положено, значит, доктора совершили чудо – и восстановили зрение Штильцу.
Незнакомка тут же приложила тонкие пальцы к щеке Владимира, и Штильц, притронувшись к ее ладони, буквально заставил руку девушки задержаться у его лица – и в конце концов поцеловал каждую фалангу, словно у него вот – вот должны были отнять самого дорого в жизни человека.
– Вова…
– Все хорошо, – он вновь склонился к ней и все - таки приподнял вуаль, чтобы прикоснуться к ее тонким сухим губам. – Дара, пожалуйста…
И в этот момент на каминной полке прозвонили четыре раза часы. Их перезвон был похож на трель бубенчиков, какие обычно вешали на сбруи лошадям зимой, но именно этот звук как будто стал для двоих спусковым крючком.
В комнате стало одновременно и тихо, и как никогда громко.
Одежда спадала с двух тел так быстро, что Феликсу оставалось лишь краем глаза следить, куда именно падают фижмы и рубашки. Черная вуаль так и осталась на голове девушки, однако Владимиру оказалось дозволено не только приподнять ее до кончика носа своей возлюбленной, но и даже оголить ту часть шеи и подбородка, на которые уходил такой же тяжелый, ка ки у него самого, ожог.
Только Феликс увидел, что, в отличие от кожи Владимира, на незнакомке еще были швы, стягивающие, по сути, оголенное мясо. Но Штильцу было плевать и на это. Словно заговоренный или зачарованный колдовством, Владимир целовал и гладил каждый сантиметр кожи своей пассии.
Сумеречный свет с улицы укрыл двоих своим мраком, а зажженные слугами свечи для романтического вечера, уже давно дотлели и потухли, оставив в воздухе аромат сожженного воска. В камине мирно трещали дрова, поедаемые красным пламенем, а по комнате расползались черные тени, опутывая двоих, укрывшихся пледом и все еще милующихся под звуки начинающегося за окном дождя.
Феликс, который так и не смог никак отыскать выход из данного воспоминания, молча сидел в углу гостиной и, запрокинув назад голову, смотрел в высокое окно на чернеющее небо.
Ноги, хоть и затекли, как и копчик, на котором доктор, как ему казалось, просидел уже более часа, однако Феликс так и не понял, для чего ему кто – то показал этот отрывок жизни чиновника.
В какой – то момент доктор даже словил себя на мысли, что его начинает как - то укачивать, хотя морской болезнью Ланской не страдал никогда, и именно в этот самый миг с дивана донеслось:
