– Па… па…
Голос у Марины был детский, легкий, какой – то слишком наивный для двенадцатилетней крошки. И хотя Феликс не до конца понимал, видит его действия Владимир, все – таки он сказал в пустоту:
– Она… тут…
Но ответом ему была тишина.
В коридоре призрачного госпиталя не произошло никаких изменений. Даже огоньки в бра не колыхнулись. Марина же, сильнее прижав мишку к груди, вдруг отделилась от стены и направилась к выходу из корпуса. И Феликс, как заговоренный, пошел следом.
Они прошли знакомый коридор, вышли на лестницу, спустились по ней, быстро минули холл, операционные – и оказались около двери, на которой была надпись: «Прозекторская». Феликс нервно сглотнул, но пошел следом за Мариной, когда по ее негласному приказу металлическая дверь со скрежетом открылась и впустила в тускло освещенный коридор гостей.
Феликс уже привык, что прозекторские в Троелунье существовали при больницах, но в госпитале Петрарка этот вопрос решили несколько иначе. Если при других учреждениях морги были соединены с каким – то еще отделением, то в данном госпитале прозекторская оказалась в подвальном помещении, в которое спускалась широкая лестница с просторными пролетами и примыкающей шахтой лифта.
Само помещение морга занимало весь подвал.
Даже по меркам Троелунья тут было очень просторно, стояло три стеллажа с холодильными камерами, отчего именно в данном морге находили свой покой и умершие из соседних медицинских учреждений.
Но в данный момент Феликса заинтересовало даже не это.
На двух столах лежали тела детей, укрытые по шеи белыми простынями. Это были две девочки с короткими стрижками, осунувшимися лицами, синими губами и с остатками тех самых прыщиков на коже, которые Феликс уже видел и на своей физиономии, и на ключице Киприана.
– Что ты хочешь сказать? – уточнил Феликс, смотря на стоявшую перед ним Марина.
Но девочка лишь кивнула на тело незнакомки справа от себя, а после Феликс ощутил, как теряет контроль над телом.
Если до этого стоять было относительно легко, то теперь на плечи словно бросили тяжелый валун, а ноги внутрь ног будто бы напихали ваты, вытащив и кости, и мышцы.
Феликс рефлекторно взмахнул рукой, ударившись обо что – то мягкое и теплое, после чего рухнул на зеленый кафель прозекторской, рассмотрев напоследок чьи – то лакированные туфли и серые брюки…
И вновь сон.
Точнее – обычные воспоминания души, которые еще сохранились у призрака и коими он с удовольствием решил поделиться с тем, кто отозвался на его мольбу о помощи.
На сей раз Феликс очнулся в просторной комнате, залитой золотым дневным светом, отражавшимся от белоснежного корпуса рояля и игравшим солнечными зайчиками на стенах и потолке. Фарфоровая посуда, стоявшая на столике в стороне, блестела от чистоты, канделябры сияли позолотой, а хрустальные капельки на люстре дрожали от прикосновений тонких пальцев к клавишам рояля.
Марина, еще живая, со здоровым румянцем на щеках, с горящими глазами и с прямой спиной, сидела за роялем, резво болтая ногами, не доставая еще до педалей, и играла какой – то этюд. В этом виде произведения толком не было смысла, но как разминка и тренировка для рук – вполне подходило, чтобы наработать синхронность обеих рук и скорость.
Марина играла превосходно, учитывая, что на момент смерти ей было всего двенадцать, а музицировала она как Лист или Моцарт. Она наслаждалась игрой, отдавалась всем телом, покачиваясь в такт музыке, а также иногда что – то проговаривала про себя в восторге.
Даже Феликс, оказавшийся в кресле около окна, невольно заслушался юное дарование, но вскоре услышал и иной голос:
– Марина, не напрягай пальчики.
Девушка, которую сам Штильц назвал Евгенией, сидела на диване позади Марины, держала в руке чашку с дымящимся чаем и не могла сдержать довольной улыбки при каждом новом аккорде дочери. На супруге чиновника было легкое бежевое платье с рукавами – фонариками, жемчужное колье, опоясывающее в два кольца ее шею, а также красный платок, расшитый вручную позолоченными узорами.
Самого Владимира Феликс нашел в тени комнаты. Мужчина стоял у камина, опершись на его полку правым локтем, и слушал музыку с некоторым отстранением, словно под этюд в его сознании проносились какие – то сцены из прошлого.
Марина закончила играть, последний раз ударила пальцами по клавишам и, обернувшись к матери, улыбнулась.
Евгения тут же поставила чашку на столик и, подойдя к дочери, обняла ее, погладив по голове и поцеловав в макушку.
– Получилось! – обрадовалась Марина – Мама, видела?!
– Даже слышала, – вторила ее восторгу Евгения, после чего повернулась к супругу. – Вова, ну что скажешь? Подадимся в консерваторию через три годика?
– Об чем речь! – Владимир отмер, подошел к дочери и, взяв миниатюрную девочку на руки, обнял. – Такое дарование нельзя хоронить в четырех стенах!
– Папа, а что такое консерватория?
– Это высшее учебное заведение, где учатся такие как ты.
– А какие, как я? – не поняла Марина.
– Дуры!
Даже Феликс, не будучи в воспоминаниях Марины чем – то материальным, подпрыгну на месте, услышав довольно низкий женский голос, раздавшийся справа.
Боковые двери распахнулись и в комнату ворвалась Нина.
Феликс подумал, что обознался, так как тогдашняя Нина и та, которую он увидел в больнице, как будто являлись двумя разными людьми. Старшая дочь Штильца в прошлом оказалась довольно упитанной особой, с пухлыми щеками, копной длинных черных кудрей, которую она убирала лишь в два пышных хвоста, а также с короткими пальцами, не предназначенными для музыки или рисования.
– Нина! Это еще что такое?! – возмутился Владимир, отдав Марину на руки супруге. – Немедленно извинись перед сестрой!
– Или что?! – Нина поставила руки на бока.
– Или немедленно вернешься в гимназистский пансион!
Феликс тут же вздрогнул, так как у него заныла спина ниже лопаток.
Пансион при любом учебном заведении Троелунья был своего рода адом, который почему – то должен был проходить каждый ученик. А порядки в пансионе были простые: попался – готовь спину или задницу для розог, а коли пронесло – поклонись три раза иконам, что не будешь лежать пластом еще три дня пластом.
Феликсу не везло. От рождения он был хилым ребенком, бегал медленно, а по заборам и вовсе не умел лазить, поэтому часто попадался на проделках в пансионе смотрителям. Ну а получал он сполна за любую шалость или оплошность на дежурстве: однажды его чуть не забили до смерти за стащенную с кухни банку с вареньем, но Бог миловал – отец спас, забрав на неделю домой и выходив нерадивого приемыша.
Но Нина явно была не того же десятка, потому что угроза никак на нее не подействовала.
Она лишь толкнула отца и, ткнув пальцем в Марину, крикнула:
– Выскочка! Дурочка! Юродивая!
– Хватит! – рявкнула Евгения, прижав Марину к себе и поцеловав ее в шею. – Уж лучше она будет юродивой, чем такой, как ты!
– Это какой же?! Ну, говори!
– А ну – ка замолчали! Все! – гаркнул Владимир, стукнув кулаком по крышке рояля.
Феликс сам дернулся, чуть не подпрыгнув на месте, так как ему показалось, что от удара Штильца по инструменту у того подпрыгнули все клавиши.
– Пошла вон! – приказал Владимир, указав старшей дочери на дверь.
– Нет!
– Тебя выпороть?! Устрою!
– Да устраивай! Хоть до смерти забей! Я ж не одаренная, как эта…
– Нина! Это – твоя сестра! – воскликнула Евгения.
– Не сестра она мне! Юродивая!
– Но хотя бы не бездарность и уродина! – не выдержал покрасневший от гнева Владимир, схватив Нину за волосы. – Пошли!
– Вова! Нет!
– Достаточно! Сейчас она получит сполна!
Феликс не успел вздохнуть, как его закрутило в карусели локаций, а выкинуло в темном подвале, где Нина уже сидела около кирпичной стены, а ее правая щиколотка была закована колодкой, цепь коей уходила в противоположную стену.
Девушка поджала под себя ноги, скрестила руки на груди и смотрела в одну точку. Ее волосы оказались обрезаны, платье на боках и спине – разорвано, а кожа – иссечена багровыми полосами.
Феликс сразу понял, что случилось, но, как только собрался подойти, его резко дернуло назад, словно у него тоже была закована в колодки нога – и вот тюремщик на другой стороне дернул его, дабы лишить пленницу последней надежды на спасение…
– Нина…
– Нина…
– Чего это с ним?
– Что – что, бредит!
