Катрин Малниш – Доктор Ланской: Тайна кондитерской фабрики Елисеевых (1 часть) (страница 14)

Феликс и Лидия переглянулись, но спорить не стали.

Они расползлись по кабинету, начав осмотр.

Феликс взял на себя честь прочесть записи, карты и осмотреть колбы с химикатами и реагентами, а Лидия, увлекшись гардеробом молодого врача и его личными вещами, стала выискивать детали, которые бы либо опровергли немой вопрос Драгоновского, либо же подтвердили.

Феликсу не попалось ничего криминального. Единственное, что его могло насторожить как опытного хирурга, это записи Троецкого о видах удушения. Феликс не любил в целом раздел патанатомии, так как каждый раз вспоминал свой первый обморок в морге, а потом глумливые насмешки однокурсников.

Феликс быстро пролистывал записи, не цепляясь за знакомые лекции из учебников Севарского, Менса и Тихомирова, а также пару текстов, зафиксированных дословно, со страниц учебного пособия Струкова и Серова, но, стоило доктору добраться до нижних ящиков рабочего стола, как его сердце пропустило пару ударов.

В самом нижнем, под парой папок с личными делами детей Шелохова, лежали рисунки.

И если детские кляксы Феликс уже видел, то вот черные узоры, которые под определенным углом складывались в причудливые образы, заставили его вздрогнуть. Узоры и штрихи, которые были выведены рамкой на листе, подсказали Феликсу: если это просто росписи Аристарха во время или разговора, или его дум за работой, то медику необходима помощь.

– Что у вас? – уточнил Киприан, подойдя сзади.

– Что – то не так, – протянул Феликс, перебирая листы с каракулями. – Это неосознанные рисунки. Вы же рисуете на краю листа, когда говорите по телефону?

– Допустим. И что?

– Что вы обычно рисуете?

– Доктор, к чему вы спрашиваете? – раздражительнее спросил Киприан, – И чего вцепились в эти стрелочки и треугольники?

– Потому что по таким неосознанным рисункам можно многое сказать о состоянии собеседника, – Феликс отодвинул стул и указал Киприану на него, – присядьте.

– Боже, опять будем играть в театр?

– Почти. Садитесь. Вам сложно?

Киприан цокнул языком, сел, после чего посмотрел на положенные перед ним листы бумаги и придвинутую Феликсом чернильницу. Перьевую ручку Драгоновский взял сам и, обманув металлический стержень в чернила, уточнил:

– Что писать, учитель?

– Пишите, что хотите. Буквально предложение.

– Да вы что, смеетесь?! – возмутился Киприан.

– Пожалуйста, – спокойно продолжал Феликс, сам удивляясь, откуда в нем столько терпения.

– Ну как знаете…

Киприан подумал пару секунд, после чего вывел одно предложение на французском языке и, откинувшись на спинку стула, усмехнулся, смотря на Феликса, который изогнул в непонимании бровь.

«Félix est un imbécile ennuyeux qui ne sait pas dire directement ce qu'il veut!»[1] – гласило предложение, и Феликс, прекрасно зная язык, лишь шикнул и заметил:

– Остроумно.

– Сами сказали, что хочу, – елейно протянул Киприан, подперев голову ладонью.

– Что ж, этого хватит вполне. Смотрите, – Феликс достал свою записную книжку и, взяв ручку, стал подчеркивать места в тексте и определенные буквы, – у вас заглавные буквы красивые, почти каллиграфические, значит, в вас есть манера «показать себя, произвести впечатление», но при этом вы личность романтическая.

– До мозга и костей, – саркастически хмыкнул Киприан.

– При этом обычные буквы у вас угловатые, расстояние между ними узкое, а это говорит о личности амбициозной, но эгоистичной. Также маленькое расстояние между буквами говорит о вашей бережливости или неуверенности. Хотя нет, второе явно не о вас.

– Вот то – то же, – шикнул Киприан, но он был явно впечатлен, так как стал следить за ручкой Феликса внимательнее.

– Помимо этого, у вас многие буквы не соединены, что говорит о развитой интуиции, а вот наклон вправо – о вашей способности быстрого восприятия. Вы легко адаптируетесь к обстоятельствам и, если судить по нашему сотрудничеству, оборачиваете все в свою пользу.

– Ничего себе, ну допустим, – Киприан умел себя держать, однако по его глазам Феликс понял: он смог удивить канцелярского главу. – Научите?

– Чему? – усмехнулся доктор.

– Такой расшифровке. Буду внедрять в Канцелярии.

– Сначала внедрите сие в психиатрии. Это так, небольшое развлечение, которому я научился в медкорпусе, пока у нас был курс по психиатрии. Ну а потом господин Шефнер мне выписал путевку во Германию – и я повысил квалификацию.

– Скажите, а вы можете посмотреть письма и другие документы, написанные от руки, и сказать, в каком состоянии человек сие писал? – уточнил Киприан.

– В целом, я могу предположить. Но не имею права ставить свою точку зрения как аксиому.

– Ну а как просто «предположение», основанное на вашем земном опыте?

– Это сколько угодно.

– Отлично.

Киприан скомкал лист с написанным оскорблением, после чего бросил в зев камина, где его с удовольствием поглотил огонь, заботливо разведённый слугами для доктора семьи Шелоховых.

После чего Драгоновский протянул руку Феликсу, и тот, усмехнувшись, пожал ее.

И в ту же секунду его пошатнуло от боли в голове.

– Доктор! Вы что?

Киприан подхватил Феликса, но Ланской не мог ответить.

Он не погрузился во мрак, к нему не пришел призрак, однако в голове словно раздался чей – то голос: «Не надо…».

Феликс вздохнул, так как голос был детским, однако вскоре к одному эху присоединились еще десятки. Все голоса кричали из пустоты на разрыв, кто – то молил о чем – то, еще кто – то кричал имена, но ни одного Феликс так и не смог разобрать. Гомон голосов смешался в единый неразборчивый крик, и вскоре перед глазами поплыло.

Ланской рухнул на паркет и, закрыв уши руками, зажмурился от вспышки боли в голове. Феликс продолжал видеть смазанную картинку перед глазами, но не понимал, что случилось. Его не тошнило, у нег не болело нигде, кроме как в лобных долях. Более того, его слух не был поврежден, так как ни свиста, ни гула в ушной раковине он не слышал.

– Ты слышишь… меня… Феликс…

Голос Драгоновского проходил как сквозь вату, как будто Драгоновский орал сквозь эту толпу детских криков и с трудом доставал до окруженного кольцом невидимых гостей Феликса.

Доктор кивнул, и Драгоновский, напрягая связки, заорал:

– Дыши… глубже… медленно… дыши…

Феликс не понимал, он рефлекторно сильнее сжимался, так как боль в голове усилилась, однако ему помогли.

Холодная рука Драгоновского, перевернув тело врача на спину, легла ему на лоб, а голос вдруг стал четче слышится, отчего Феликсу удалось разобрать слова:

– Дыши глубже… медленно вдыхай и выдыхай…

Феликс не понял, как это поможет, но стал выполнять команду Драгоновского, после чего ощутил, как его кожу начинает покалывать от холода, словно ему приложили что – то из морозилки ко лбу, а во всем теле наступает спокойствие.

Сердце, до этого колотившееся как бешеное, успокоилось, начав качать кровь в обычном ритме, легкие медленно раскрывались и сжимались, а из горла пропал нервный комок. Перед глазами прекратило плыть, мушки исчезли, а голоса и вовсе пропали в небытии, словно их и не было.

Через еще пару минут Феликс понял, что видит белый потолок, люстру и гипсовые плинтуса. Он поднял руку, посмотрел на четкие контуры тонких пальцев, выступивших от напряжения синих вен и смятый манжет рубашки.

– Вам легче? – уточнил Киприан, потирая горло.

– Да… легче…

– Подняться можете?

Феликс попробовал встать, и тело послушалось. Он сел, осмотрелся и, увидев обеспокоенную Лидию, попросил:

– Вода…

– Да, сейчас, одну минуту.

Лидия выбежала так быстро, что Феликс и не успел заметить, но, стоило фигуре девушки исчезнуть в коридоре, как Киприан, до этого сидевший около Феликса относительно ровно, обмяк и, повалившись на ледяные половицы, закрыл глаза.

– Господин Драгоновский… Что с вами? Гос…